Это было не ее лицо. Нет, конечно, это было ее лицо… но! Все дефекты, все меты времени, перенесенной боли и потрясений исчезли. Канули в Лету, будто и не было их никогда, паутинки у глаз; глубокие межбровные складки — результат принятых не раз жестоких, вынужденных решений — разгладились вчистую, а сами брови взлетели воздушно над распахнувшимися глазами, из которых исчезла краснота постоянного недосыпа, а из взгляда ушла никотиновая нервозность. Белоснежная, сияющая молодостью кожа туго обтянула скулы, подчеркивая сексуальность их обладательницы. Из зеркала на Сандру смотрело совершенство, абсолютная красота.
— Видишь? — В голосе Рона звучали нежность и любовь. — Ты чудо!
— Ты наша единственная радость и счастье! — подхватил Давид. — Мы будем лишь для тебя и с тобой!
— Мы выстроим огромный дворец, окруженный неприступными стенами. Внутри будут тенистые аллеи, пруды, полные розовых кувшинок и лилий, оранжереи из садов Живерни[30] или Бучарт-Гарденс[31]…
— А когда захотим и если захотим, то наш дом будет полон гостей! Танцы, салюты, фейерверки, лучшие диск-жокеи! Наши вечеринки превзойдут Великого Гэтсби…
Они перебивали друг друга и самих себя, кружили вокруг Сандры, принимая смешные позы, изображая в красках их будущее бытие, заставляя ее улыбаться, сперва грустно, а потом и не грустно, а затем и вовсе рассмеяться до слез.
— Послушайте! — отсмеялась она, смахивая слезинки с ресниц. — Идите к черту с вашими шутками… Ой! — остановилась испуганно на полуслове. — Я в переносном смысле…
— Да уж! — хмыкнул Давид. — Надеемся…
— А если говорить серьезно — сколько времени продержусь я в коме? Полгода, год?
— О-о, наша радость, — поджал губы Рон, а Давид со значением покачал головой. — Мы будем поддерживать тебя изо всех сил — может, пять, а может, и все десять лет…
— Но не бесконечно же! — перебила его Сандра. — А что потом?
— А что сейчас? Ты сперва задайся этим вопросом, наша радость, — а что сейчас?
Давид крутанул зеркало, повернул обратной стороной к ней. Точно такое же зеркальное полотно. Отражение.
Больничная кровать в реанимационном отсеке, окруженная стойками с автоматическими шприцами, аппаратом искусственной вентиляции легких. Чуть слышно щелкают электронные реле вдоха-выдоха. Экраны монитора с разноцветкой бегущих строк: зеленая — кардиограмма, синяя — насыщение крови кислородом, красная — прямое артериальное давление. Булькает пузырьками воздуха пластмассовый прямоугольник торакального дренажа; медленно растет, подрагивая, капля мочи из катетера, прежде чем упасть в мочеприемник.
Все это либо присосалось разномерными полыми трубками, кабелями к ее застывшему на кровати телу, либо, наоборот, выходило из него, неся электрические импульсы или же различные соки и жидкости организма.
Ее бедное, измученное тело покрывают пластыри, клейкие повязки с проступившими местами пятнами крови. Лица на этой картине не видно. Распухший кожный мешок с чертой рта, покрытого сухими спекшимися корками. В углу рта — дыхательная трубка, идущая в гортань, а от нее к аппарату искусственного дыхания осьминожатся шланги.
С лица стерто выражение. Его просто нет! Нет ни боли, ни грусти, ни страдания. Нет ничего. Пустота. Космос с его абсолютным нулем во всем.
— Посмотри! — шепчет Рон. — Тебя там нет. Нет для тебя ни боли, ни этих медицинских щупалец, ни страха, ни надежд, ни отчаяния. Смотри!
И она смотрит. Смотрит пристально, впитывая все детали. Чтобы не забыть никогда. Никогда и ни за что.
— А знаешь почему? — Это уже Давид. — Потому что ты с нами. Ты настоящая, истинная, не там — нет! — ты здесь, наша радость. И тебе хорошо, и это правильно! Нам всегда было вместе хорошо, сказочно хорошо! А теперь это продлится вечность… целую и неповторимую вечность. Только ты и мы, и блаженство…
— Почему люди находятся в коме? — Рон сухим тоном ученого. — Как ты думаешь? Потому что они хотят в ней находиться. Они проживают настоящую, полную чудес и счастья жизнь. И раз испытав, более не в силах от нее отказаться. Счастье без горестей, радость без последствий, удовольствия без расплаты.
— И все это мы принесем к твоим ногам… Весь мир у твоих ног.
Почему Давид ей показался незнакомым? Что за бред! Это же ее Дава, Давидка, с его невинной улыбкой и собачьей преданностью.
Он обнимает ее, объятия сочатся негой и страстью. Она потерлась щекой о его щеку. Как же восхитительна его кожа! Нетронутая бритвой кожа подростка… а-ах!
— А если тебе наскучит общение с Нашим Миром, мы устроим путешествия в миры других держателей.
Это Рон. Мужественный и великолепный Рон. Рон-покоритель, Рон-завоеватель, Рон — ужас ХАМАСа.
— Держателей? — блаженно мурлыкнула Сандра, одна рука обнимает Даву, вторая щекочет шею Рона. — Кто такие держатели?
— Держатель — это ты, наша радость, — горячий шепот Давида теребит мочку уха. — И ты не одна. Все те, кто не дает нам уйти. Все те, благодаря кому мы стали «неотпущенцами», понимаешь?
