Лешу удивило его полное безразличие к ране — своей ране. Ране явно тяжелой, если не смертельной. И кровотечение его не волновало — течет себе, и пусть течет… «Потом разберемся», — мелькнула мысль. Когда — потом? Леша не знал, и думать, когда наступит это потом, ему не хотелось. Страшно не хотелось. Страшно. Ладно, рана, кровь, весь этот бардак — с чего все началось? Хотя и это не главное. А что для него сейчас главное? А вот что: откуда здесь взялся это хренов песок? В центре дорогого района Тель-Авива? Где дорожное полотно, асфальт?
Дорожного полотна больше не было. Стояли они на белом, чистейшем песке. Дюны, небо, выгоревшее и оттого бледно-голубое. Яркий свет без солнца. Песок струился под ногами, беззвучно и в полном безветрии, увлекаемый своим песчаным течением. Леша проследил за ним взглядом. Песок тек к кружащейся дымке, отрезавшей его от машины, домов, дороги, мельтешащих за ней фельдшеров скорой, полицейских. Песчинки втягивались в это равномерное кружение, поднимались в воздух, отчего дымка менялась, наливаясь тяжестью, обещая в скором времени стать непроницаемой.
Леша посмотрел в другую сторону. Там дюны полого сбегали к берегу моря. Нет, не моря! — пронзила тяжкая догадка — реки…
«Какая же это река, — это внутренний голос попытался ухватиться за соломинку здравого смысла, в отчаянной надежде ускользнуть от правильного ответа. — Если не видно другого ее берега? Какая, нахрен, еще река в Израиле?»
— А вот такая это река, — ответил ему кто-то. — Нет в ней ни берегов, ни дна, ни поверхности. Да ты и сам знаешь, что это за река.
Ответил и вздохнул с сожалением. И Леша немедленно понял, чей голос он услышал, узнал его, вспомнил. Серый Волк говорил с ним. Серый Волк из его сна. Который сном-то, наверное, и не был.
И стоило ему только узнать голос, как немедленно на реке возник древний, неимоверно древний челн. Размеренные взмахи весел, с которых не стекало ни капли и лопасти которых не рождали ни всплеска, ни брызг, несли его к берегу. Правила челном одинокая, могучая фигура, в которой мало было человеческих черт. Но Леша сразу узнал в ней Серого Волка. И Харона. И Намтару, и Анубиса, и всех других, сидевших тогда в зале его сна. Ибо правил челном Великий Перевозчик, единый в его несчетных лицах и образах.
Лодка причалила к берегу и застыла, не колыхнувшись. Весла поднялись и легли бесшумно. Фигура Перевозчика застыла. Он ждал, не проявляя нетерпения, как может ждать сама Вечность.
Леша перевел взгляд на Лазари, и то, что он увидел, ему не понравилось. Перед ним стоял некто совершенно ему незнакомый. То есть внешне это был, безусловно, Лазари. Сережка, Серый, с его голубыми глазами, всегда сияющими жизненным восторгом, с его худощавой, мускулистой фигурой, подтянутый, как русская борзая. Вот только глаза не горели, а были пустыми и отчужденными. И голубыми они не были — в них плескалась ночь, подступая мраком к самой кромке глазниц. И стоял он отстраненно, скрестив руки на груди, безучастно наблюдая за Лешей.
— Ты кто? — спросил Леша. — Ты ведь Лазари? А, Серый?
— Я Лазари, — усмехнулся тот. — Я был Давидом, я был Роном, я был и я есть многие и многие другие. Я — плод твоей мысли, порождение твоей жизненной энергии. Я — Утукку. Живой мертвец.
Леша облизал пересохшие губы.
— Кто ты? — переспросил он.
Лазари или уже вовсе не Лазари? А может, он никогда им и не был?
— Я сказал тебе, кто я.
— Ты мой близкий, мой лучший друг, нелепо погибший из-за своего бесшабашного лихого характера и желания дергать смерть за усы.
— Погибший. Это верно.
— Но не умерший. И это также верно. Ты был жив силой моего желания. Я не знаю, как это у меня получилось, но получилось.
— Да. И это верно. Не мертвый, но и не живой. Как и ты сейчас. Сейчас мы с тобой по одну сторону.
— Я умираю?
— Да.
— Я умру?
— Несомненно.
В том, как он это сказал, не было ни тени сочувствия, сожаления. Простая констатация.
— Почему я здесь? Что случилось? Как?
Лазари посмотрел ему прямо в глаза:
— Сейчас ты все поймешь.
В одно неисчислимое мгновение Леша увидел, понял и прочувствовал все. Он сидел за одним столом с Первым и Вторым. Он стоял за спиной Инессы, его верной Кане-Корсо, когда она длинной иглой прокалывала глаза на его фотографиях, а после рвала их в клочья и жгла, бормоча неразборчивые проклятия с побелевшими в неистовом трансе глазами. Он сидел плечом к плечу с ней за столиком кафе в Старом порту Тель-Авива напротив Второго, и легкий ветерок освежал горевшую огнем кожу — результат вершившегося на его глазах предательства. Он увидел, как Поплаков, философски пожав плечами, принял новые условия сделки. Впрочем, какие же они новые — «по чину брать и по чину делиться»… И еще — он увидел и понял все о нем и Лазари.
— Ты привел меня сюда! — угрюмо сказал Леша, и рана в боку плюнула на песок кровью. — Ты убил меня!
