— Неужели? — нехорошо улыбнулся Утукку. — Ты сам сюда пришел. Ты шел сюда долго и неотвратимо. Не смотря на других, не смотря по сторонам. Ты шел с зашоренными деньгами глазами. А убил тебя не я, а ты. Вы-с, вы-с себя и убили! — Хихикнул тонко и противно: — Ну, не сам, а посредством киллера. Гвоздь, кстати, его погоняло. Достойный, между прочим, представитель своего цеха.
— Не-ет! — ощерился в ответ Леша. — Это твои советы, твои! Твоя опека, твоя дружба…
— Дружба? — перебил его Утукку. — Дружба? С кем ты дружил, Романов? С покойником? С моим ЗD-отображением в твоем воспаленном мозгу?
Леша запнулся. Замолчал.
— Так ты скажи — с кем ты дружил? С тем, кого ты насильно держал, не давал уйти, пойти назначенным путем?
— Ты! Ты сам не хотел уходить! — Леша выстрелил рукой в сторону Перевозчика. — Ты не хотел встречи с ним! Ты боялся, боялся умирать!
— А кто не боится? — Утукку пожал плечами. — Кто хочет умирать? Кроме самоубийц. Но за ними не присылают Перевозчика. Их забирают. Это другая история. Да, я боялся, да, я не хотел уходить, да, да и да! Ну и что? Это не оправдание тому, кто хочет удержать покойника на чужой стороне. Как бы он ни умолял и как бы ни мечтали о том же на оставленной им живой стороне. Ты понял?
Леша хмуро уставился в песок. Кровь уже не стекала струйкой, а сочилась ленивыми тягучими каплями.
Это песочные часы моей жизни, — осенило Лешу. — Время мое истекает.
Словно в подтверждение Перевозчик шумно вздохнул, шевельнулись уключины, приподнялись весла.
— А зачем? Зачем ты сделал это? — печально выдохнул Леша и поднял глаза на Лазари.
— Ты меня не отпускал. Ты сотворил из меня Утукку. Тяжелый грех — оставить душу меж жизнью и смертью, не дать ей обрести поход. Чтобы искупить его, Утукку ведет за собой…
— Своего держателя, — шепнул песок и улыбнулся кровавой улыбкой.
— Именно так, — кивнул Утукку, и на мгновение проступил в этом жесте прежний, живой Серый, Лазари, с его необыкновенной харизмой и жаждой жизни. Хитрый, едкий, грубый, но и надежный, как Железный купол[39], друг.
— А куда попадет его держатель? — сердце пропустило удар, затормозило и стало биться медленно и гулко — то ли предчувствуя страшный ответ, то ли изможденное кровопотерей.
— Я не знаю, — с явной жалостью ответил тот. — Я предвижу мир живых. Дела мира мертвых мне неведомы.
Серый или Утукку? Кто говорит, кто управляет его языком, его чувствами? Какие чувства могут быть у живого покойника? Он и не Лазари вовсе. А просто собирательный образ живого мертвеца. Един во многих лицах… Е1ет-нет! Это же Серый, его, блин, друг и ныне, и присно, и навсегда, аминь!
Утукку стоял молча и неотрывно смотрел на него. Глазницы залила тьма, и не видно в ней просвета… или мелькнул просвет?! Мелькнул и погас, и зажегся вновь почти невидимый голубой отсвет.
— Ты! Ты решай сам, Лазари! — выкрикнул Леша. — Ты мертв или ты жив! Решай — Утукку ты или Серый, Лазари, Сережка! — Голос его сорвался, сломался на хрип: — И если ты Лазари, то ты мой друг! Ты — Мой — Друг! Понял?! Мой! Друг!
Утукку вздрогнул, покачнулся, по его телу прошла крупная дрожь. Прокатилась волной снизу вверх, замерла и пошла в обратном направлении.
А затем…
— Болван ты, Романыч! — сказал Утукку ироничным голосом Сережки. — Настоящая, огромная подлая жопа!
И голубой огонь в его глазницах мигнул, чтобы смениться просто голубыми, живыми и такими знакомыми, горящими восторгом жизни Сережкиными глазами:
— Как всегда, всю грязную работу за тебя выполнять мне!
— А с тобой? С тобой что будет после этого? — выкрикнул Леша, понимая, предчувствуя наитием, что сейчас произойдет. — Что будет с тобой?
— Откуда ж мне знать! — лихо выкрикнул Лазари, в котором уже не осталось ничего от Утукку. — Сказал же: я мира мертвых не знаю! Но узнаю, как и все мы! Рано или поздно!
Перевозчик в лодке резко выпрямился, предвидя нечто ускользающее из-под контроля. Последние человеческие черты словно смыла с него невидимая струя, так тугой ливень смывает с холста свежую акварель.
— Так что вали-ка ты отсюда, куда завела тебя твоя дурья башка! — подмигнул Серый, подмигнул отчаянно, словно в последний раз… словно? Нет, не словно! В последний, последний раз!
— И возьмись ты за голову, выбей из нее дурь, понял?! Ибо шанса такого у тебя не будет больше никогда! Нет больше у тебя друзей — был один, да и тот нынче помер! Заведи новых! Живи, живи, живи! За себя и за меня…
Лешка почувствовал, как он летит назад, отброшенный нечеловеческой силой. Спиной врезался в марево, окутавшее машину, и закричал от боли — настолько жестким оно оказалось. Боль пронизала все тело. Погружаясь в кружащий мрак, успел увидеть, как туша Перевозчика, вылетевшего одним махом из лодки, накрыла и погребла под собой Сережку…
Боль, невероятная боль в спине. От удара? Боль раздирает грудь, рвет сердце. Дышать, он не может дышать! А-а-а-а-а! Воздух! Дайте мне воздух! Почему нет воздуха!!!
Нет, есть. Есть! Есть!!! Но это не он, не он дышит. Сумрак проясняется. Горло грубо дерет нечто жесткое, проникающее в тело, в грудь, легкие.
