— Уходить надо было, — уверенно сказал Перевозчик, огромным усилием подавляя дрожь, разлившуюся по телу от картины, вновь вставшей перед глазами:
Никому, ни за что и никогда Перевозчик не расскажет правды. Пускай на куски режут — врать будет до смерти, язык себе откусит, но не расскажет! Крыша у Перевозчика поехала, скажут. «Призрачного гонщика», дурак, насмотрелся и сбрендил. Лучше по-тихому уйти. Гвоздь скажет: «Спекся!» — это приговор. В их мире этого достаточно — любая новость разносится в момент, куда там дворовым бабкам. И хорошо — пора, пора валить нахрен! Добраться бы до дому… да хрен с ним, с домом-то… До России бы добраться и линять, линять в деревню, в храм, в монастырь или просто нахрен, куда глаза глядят!
— Я должен быть уверен, что попал! — холодно процедил Гвоздь. — А ты, сука, чё рванул?
— Ты — да не попал?! — фыркнул Перевозчик, возвращаясь в реальность.
На самом деле сбрендил, мерещится вон всякое… Пора, пора уходить из этого бизнеса. Не зря, видать, пацаны говорят, что мертвяки с годами все больше на ногах виснут, выше по телу ползут, наваливаются… и не успокоятся, пока за собой не утащат…
— Конечно, попал! Я сам видел, как его башку подбросило. А рванул, потому как вдалеке менты засветились — «дискотека» замигала.
Гвоздь с сомнением покосился на него. Готов, спекся, сливай воду! Менты ему привиделись… А может, и в самом деле замаячили? Всегда ведь вылезают там, где меньше всего надо. Не, спекся Перевозчик, все! А попасть он, ясный перец, попал — как иначе? И выстрел «увидел» волчьим этим своим чутьем — в цель шла пуля, ровно в висок шла.
Но что-то бередило, смущало его душу перфекциониста. Блеск там был какой-то неясный, словно сверкнуло что-то металлическое в воздухе…
Автобус шумно, кашалотом, выдохнул тормозами, открыл дверь, припав на переднее колесо к тротуару — галантный кавалер в поклоне.
Гвоздь мысленно пожал плечами — исполнение доложим, попал он, конечно! Да и первая пуля хорошо пошла, в грудь сбоку, точно сосуды порвет на раз. Однозначно можно доложить аккуратную работу! Ну всё, забыли, стерли из памяти, поехали.
Двери закрылись, унося напарников в толпе пассажиров дальше и дальше от застывшего на светофоре БМВ с работающим мотором, к которому уже слетались в сполохах красно-синего света непременные спутники городского преступления — полиция, скорая помощь, в окружении возбужденных зевак с горящими от радостного предвкушения глазами — убийство, настоящее убийство!
— Быстрее, быстрее, мать твою! — торопил Лазари, вытягивая ничего не соображающего Лешу из машины. — Давай, ну же!
«Сейчас взорвется!» — сообразил Леша и ловко выскочил из бэхи. Легкость во всем теле, ничего не болит! А что это было? Что с ним случилось?
В мозгу тотчас всплыла картинка: мотоцикл рядом с ним, вытянутая к нему рука седока (бутылка, что ли, у него в руке?), стекло, превратившееся в молочное крошево, удар в грудь, удар в голову Леша бросил взгляд на машину и застыл с раскрытым ртом.
Между ним и БМВ возникла стремительно растущая, пока еще прозрачная стена. Она на глазах становилась толще, и прозрачность ее терялась на глазах, сменяясь темно-синей дымкой, — так день рождает южную ночь. Дымка эта поглощала все звуки — вокруг машины замело цветной бесшумной круговертью. — Лазари, что происходит? — Романов оторопело посмотрел на Серого. Тот молчал, смотрел в сторону.
В наступившей тишине проявилось нежное журчание. С таким обычно проливается на песок тонкой струйкой вода.
Леша перевел взгляд — на левом боку полотно белой рубашки вошло в тело жженой дырой с обугленными краями. Изнутри к ране подступала и выплескивалась на песок его кровь. И исчезала в песке бесследно.
