Но это может быть не понято и в далекой перспективе, и суперпрофессионал готов к данному варианту, пожалуй, в первую очередь. Как сказано у Э. Хемингуэя, «победитель не получает ничего».
И надежды на «получение» у суперпрофи быть не должно.
Впрочем, разгаданный Другими (кем-то, ну, хоть кем-то) суперпрофессионал уже награжден. Вознагражден. Тем что он всего-навсего подал пример.
Будучи допрошенным, он, разумеется, сказал бы, что совершенно не думал об этом. И оказался бы прав, оказался (и остался бы) правдивым.
Человек, отвоевавший себе возможность вплотную, пожизненно работать в своей собственной области, отдавать Делу решительно все возможное, все силы и все, что в его силах, — только такого человека можно считать внутренне (!) вполне устроенным. Он рождается словно бы внутри профессии, не расстается с нею ни во сне, ни наяву, и кое-кого (в самом наилучшем, почти фантастическом, случае) заражает своим служением. Впрочем, некоторые суперпрофессионалы и это делают сознательно.
Они появляются на свет еще и с ощущением невыносимости нецеленаправленной жизни, вполне обычной, обыденной, в которой люди, в сущности, не только и даже не столько (см. Закон Чаплина) копошатся, крутятся, сколько меняют свои дела, как перчатки, а точнее — готовы их менять, лишь бы дело, то или другое, кормило.
В замечательном фильме «Поездка отца» один из второстепенных персонажей говорит главному (роль которого исполняет знаменитый Фернандель), приехавшему в город на поиски дочери — как понял Отец, его девочка стала девицей (не самого серьезного поведения): «Повседневная жизнь ужасна, а она — утешала меня».
Существование профессионалов, племени малочисленного и трудноразгадываемого (само явление это, профессионализм, как-то выпадает из поля зрения огромного большинства так называемых простых людей, то есть тех, чье понимание тут особенно важно, для кого понимание профессионализма в каком-то смысле — «ключ» к внутреннему благополучию, компас и т. п.), увенчано наличием суперпрофи.
Именно люди, подобные Фишеру, самим фактом своего существования и деятельности, еще раз подчеркиваю, непрестанно продолжающейся и в подполье, во время «уходов» со сцены — имеют (получают) шансы на прорыв в сознание энного количества этих самых маленьких, простых людей. Разумеется, лишь из числа тех, что испытывают ОТСЛОЕНИЕ ОТ ПОВСЕДНЕВНОСТИ.
Философское осмысление данной проблемы едва-едва начато, как кажется, и ведется неуверенно.
Здесь мы можем констатировать падение (сбрасывание) таких, как Фишер, такого как вот он, ныне здравствующий Роберт Дж. Фишер, — скидывание в ненормальность. Даже люди, специально изучавшие его жизнь, творчество, воззрения… не устают удивляться, мягко выражаясь, нелогичности, странности многих и многих поступков Бобби. И ничто, даже самоочевиднейшие факты, такие, как матч-реванш 1992 года, не могут (пример — М. Е. Тайманов, ни на йоту не изменивший свою концепцию, сложившуюся до сентября 1992 г., - см. его книгу «Я был жертвой Фишера») побудить их пересмотреть здесь — хоть что-нибудь. М. Ботвинник не раз выражал мнение, что причиной ухода Фишера в подполье явилась болезнь, болезненное состояние.
Познакомился я, во дворе Центрального шахматного клуба, с одним из наших крупнейших шахматных же психологов, профессором (не стану по понятным причинам вспоминать его фамилию). Через две минуты, услышав, что я уже пару десятилетий «занимаюсь Фишером», почтенный ученый спросил:
— А вы знаете, что Фишер — невменяемый?! Ну посудите сами: идет он по коридору с Петросяном — по окончании одной из партий в Буэнос-Айресе. Их догоняет одна очень известная, знаменитая аргентинская актриса, кладет одну руку на плечо Тиграна, другую — на Бобби. И знаете, что он делает?.. Рывок вперед — убегает. Спасается, видите ли…
Конечно, я просто не нашелся. Ну что тут сказать? Ответственно относящийся к себе, к своему партнеру, к продолжающемуся, идущему матчу, участник удирает — да, для того, чтобы не было еще одного, совершенно, видимо, по его мнению, лишнего, излишнего отвлечения. Да и о чем они говорили, Фишер с Петросяном, после партии, о чем могли рассуждать?.. Скорее надо бы удивиться бесцеремонности, а то и развязности, впрочем, столь понятной и извинительной, кино-(театральной?) звезды. Впрочем, она имеет право — и возможность! — не особенно глубоко разбираться в особенностях необходимого, подчеркиваю, во время состязаний, поведения именно шахматистов…
Фишер, к глубокому сожалению, — но и это, разумеется, весьма понятно, — оказался оненормаленным, как бы задвинутым в психушку, сооруженную так называемым околошахматным и просто общественным мнением.
Молодые шахматисты, следующих, так сказать, поколений, знающие не только внутренний облик, но само творчество, партии Фишера не слишком подробно, порой даже понаслышке, приучаются (сюда оказался и чудесный матч-92 «подверстанным») все дальше и дальше, все прочнее считать Бобби занятным, почти ископаемым чудаком (в лучшем случае).
