Спасский после Рейкъявика жил «абы как», вырвавшись во Францию, плыл по волнам очередных подходящих (и не очень) турниров. Матч с Карповым, считаю, травмировал его значительно. А чем же, в сущности, стоило заниматься, безусловно избавившись от «Угрюм-Бурчеевых» отечественного розлива? Наверное, подготовкой к… матч-реваншу с историческим противником. Если бы такая, целенаправленная — даже и не без соответствующих заявлений (а почему бы и нет?), — деятельность, осуществляемая, конечно, с изрядной долей (привнесением) профессионализма, была налицо, глядишь, и у самого Фишера было бы поменьше «шатаний», поглядываний на Глигорича, на самого Карпова.
Конечно, речь могла и, полагаю, должна была, идти не о скоропалительном, Лас-Вегасском, например (тем более!), проекте. Они оба вполне могли дать понять шахматному миру (общественности, если хотите), что подлинное, в нормальных условиях проходящее, выяснение взаимоотношений между ними — крупнейшими (если не сильнейшими) шахматистами современности далеко еще не закончено. Что оно, по сути дела, только начинается. Не смогли бы — а что тут такого уж слишком фантастического?! — их матчи (а то и серия матчей) несколько потеснить, а то и как-то аннулировать «столь долгое единоборство» глубокоуважаемых двух «К»? Может быть, и конфликтов, ссор было бы — и не только между новыми чемпионами — поменьше?..
Но эта, старая, так скажем, пара не пошла на перехват инициативы, а точнее — на сохранение ее. Разошлись, как в море корабли, о чем, как знать, может быть даже и теперь жалеет Фишер, в меньшей мере сожалеет, наверное, Спасский — его «вина», конечно же, поменьше: инициатором мог быть старший по званию. Не исключаю того, что Р. Фишер мог даже и… испугаться. Так странно, удивительно употреблять по отношению к нему это простое слово, уж слишком не то, чересчур не подходит: ну, разве может суперпрофессионал чего-то или кого-то бояться?.. Но такой, весьма вероятный, испуг. Не свидетельствует ли он о том, что подлинный переход к суперпрофессионализму произошел через несколько лет после Рейкъявика, а может быть и еще позже?
Конечно, речь не о чем-то, напоминающем организацию Каспарова, первую гроссмейстерскую, профессиональную, обеспечившую проведение прекрасных турниров на Кубок мира. Но слегка … монополизировать розыгрыш мирового первенства (или назвать это продолжение своих соревновательных отношений по-другому)… можно было попытаться.
Не решились. Это выглядело (бы) слишком уж «эгоистично», что ли… Не решился прежде всего Фишер, которому мог подсказать такой поворот только Б. Спасский — своим отказом от участия в очередном претендентском цикле.
Но почему конкретно — будем, учась у экс-чемпиона, предельно делового человека (как и положено профессионалу, не говоря уж о суперпрофи, он предельно конкретен, расчетлив и умеет впереди телеги («амбиций», по слову Спасского) неизменно ставить лошадь («амуниции», по его же слову)), будем придирчиво «вещественны», — почему Р. Фишер не пошел на такое?..
Думается, он учел решающий и наиболее ощутимый в нескольких смыслах фактор — глубокую, многолетнюю, непреодолимую (20 лет понадобилось Борису, чтобы немного прийти в себя, «отойти» от Бобби, от тех кошмарных, первых тринадцати партий в столице Исландии, войти в относительную норму и выиграть в… два с половиной раза больше партий (не 2, а целых 5) в очередном матче с Бобби!), задубевшую, сцементированную усталость своего желательного и естественного, наилучшего партнера. Надо было выжидать, надо было надеяться-таки на лучшее. Надо было в конечном счете заниматься все тем же — выполнять долг глубокого профессионала — беречь кадры, сберегать, если не спасать (а улучшить положение могло только всеврачующее время), партнера.
И восстановление Спасского, конечно, далеко не полное, повторяю, весьма относительное (другого и быть не могло), состоялось. Кто-то сгоряча может это назвать даже возрождением. И с таким определением трудновато спорить.
Борису и себе, продолжаю это утверждать, был подарен Фишером поистине сказочный, чудесный, казалось бы невозможный, тем более в так называемое «наше время», матч. Он, состоявший из 30-ти партий (из которых первые 11 прошли на «острове грез», как бы в потусторонне-волшебной обстановке, словно природой(а кем же еще?) приготовленной, как раньше говорили, при-уго-товленной, приуготованной Фишеру и его историческому партнеру за их и главным образом его, Бобби, долготерпение) промелькнул как сон.
А тот ли Фишер? — вот вопрос, который был с самого начала главным и беспрерывным, непрестанно-назойливым, я бы сказал, туповато-неотвязным.
Да разве в этом дело?
Так ли уж важен сам уровень игры… сопоставимый, сопоставляемый… с кем, с чем? с чьим? Каспарова и Карпова? Но они будут — если позволят, разумеется, условия, — в свое время вызваны на ковер… Ну, может быть, уже в некотором смысле, тени того Каспарова, того Карпова, какими новоявленные чемпионы были в том же (самом), 1992-м, году.
