Часы смерти [Литрес] полностью

Идея уже сама по себе дьявольски блестящая, но он сделал ее еще лучше. Прежде чем мы рассмотрим, как он сумел застраховать себя в этом деле от любых неожиданностей, примите во внимание, что ему нельзя было заходить слишком далеко, разыгрывая этот спектакль с предполагаемым покушением на убийство, иначе он вполне мог очутиться в каталажке. Отсюда самодельный глушитель, который он также всячески совал нам в лицо. Вы заметили, как он подбрасывал намек здесь, намек там и лишь в конце, обильно потея, пал духом и с вызовом признался, что на самом деле совсем не собирался убивать этого человека. Мы должны были подумать: «Грязная маленькая свинья! Задумал всех одурачить и напугать Стенли, а у самого кишка тонка, чтобы совершить настоящее убийство. Серьезный подозреваемый? Да вы смеетесь». Опять он облил себя грязью, чтобы выглядеть чистым, и все это время злорадно похихикивал в рукав – рыба, а не человек. Вот какие мысли он стремился подсказать нам. И, джентльмены, я, краснея, сознаюсь, что до прошлой ночи я так и думал.

Однако вернемся к его фактическим действиям во время убийства.

Ставя вопрос «как?», мы в первую очередь должны спросить, являлся ли Стенли сообщником в настоящем убийстве. Явно нет, в противном случае отпала бы всякая необходимость в таком хитром фокусе. Стенли был задуман как свидетель. Он должен был явить собой лучший и наиболее убедительный тип очевидца – человек, который полагает, что Боскомб намеревался убить свою жертву, но доподлинно знает, что не убил.

Предположим, все это так и было. Как же это можно было устроить? Ведь если бы Боскомб заколол Эймса, то беспристрастный свидетель, находившийся в одной с ним комнате, не мог бы этого не заметить. Тут выяснился ряд интересных фактов, которым довольно трудно было подобрать убедительное объяснение: во-первых, в комнате был выключен свет; во-вторых, Стенли был помещен за толстой ширмой, поставленной Боскомбом; и, в-третьих, на полу у ножек большого кресла Боскомба виднелись непонятные отметки мелом.

Хэдли издал негромкое восклицание и залистал назад страницы блокнота:

– Отметки мелом! Черт бы побрал эти отметки мелом, я совсем выпустил их из виду! Да, вот они. Теперь я вспоминаю. Я начисто забыл про них…

– Потому что вы забыли про Боскомба, – поморщившись, сказал Мельсон. – Боюсь, что уж я-то точно забыл о нем.

Доктор Фелл основательно приложился к бокалу, потом прочистил горло.

– Возьмите, во-первых, – продолжил он, – пункт фиктивного плана Боскомба о необходимости погасить свет в том виде, в каком Боскомб, по словам Хастингса, изложил его Стенли. Он неубедителен. Настолько неубедителен, что лишь человек с расстроенными нервами, такой как Стенли, мог в это поверить. Боскомб говорит, что, когда жертва поднимется по лестнице и войдет, в комнате должно быть темно, «чтобы, если кто-то случайно окажется в холле, он не увидел света, когда жертва откроет дверь». Но что случится, если кто-то из холла увидит жертву? Появится лишь еще одно доказательство того, что этот бродяга пытался ограбить дом. Поэтому трудно понять, с чего бы Боскомбу опасаться такого пустяка, как неяркий свет в гостиной. Но это еще не главная слабость его аргументации. Если бы такой план действительно существовал, то данный способ заманивать муху в гости к пауку следует признать довольно странным. Вы приглашаете человека прийти за поношенным костюмом, подняться в темноте по лестнице, открыть вашу дверь – и что? Увидеть темную комнату в темном доме и как ни в чем не бывало сесть и ждать, пока ему не принесут то, за чем он пришел?

Еще менее убедительно выглядит необходимость прятать Стенли за ширмой. За ширмой – в темноте! Никто вообще никак не попытался объяснить, почему Стенли не может показаться в свете софитов, если уж на то пошло, поскольку не ясно, почему присутствие одного из друзей Боскомба должно встревожить нищего, пришедшего за старой одеждой. Но поместить его в непроглядной тьме, да еще за ширмой… знаете, для этого нужно предполагать у жертвы зрительные возможности кошачьего глаза и рентгеновского аппарата одновременно.

Однако все это не так важно. Вы понимаете, для чего это делалось. Во-первых, погашенный свет – чтобы Боскомб мог двигаться незаметно в своей черной пижаме и неслышно в своих фетровых тапочках.

– Погодите-ка! – прервал его Хэдли. – Хастингс смотрел вниз при ярком лунном свете…

– Я вскоре подойду к этому, потерпите немного. Во-вторых, Стенли за ширмой – чтобы через оставленную ему узкую щель Стенли мог видеть в заранее намеченном квадрате лунного света только то, что было нужно Боскомбу, то есть только то, что заставит его поклясться, что Боскомб неотлучно находился в комнате. И наконец, в-третьих, следы мела на полу. Эти отметки имели огромное значение. Они показывали точное расположение ножек кресла, которое должно было стоять так, чтобы с любой точки позади ширмы в поле зрения попадало только то, что требовалось Боскомбу. Здесь он не мог позволить себе ни малейшей неточности.