Часы смерти [Литрес] полностью

Но было ясно, что в гостиной не может быть полной темноты, иначе Стенли вообще ничего не увидит. Значит, необходимо было приоткрыть окно в крыше – совсем немного, но этот источник света был отрегулирован заранее с такой же тщательностью, с какой регулируют сценический свет в театре. Неужели вам не пришло в голову, что помешанный на аккуратности Боскомб предстал бы пред нами круглым идиотом, не зашторив полностью окно в крыше (хотя бы по той простой причине, что там мог оказаться Хастингс, пусть это и было маловероятно), если бы крайне не нуждался в небольшом количестве света?

И самая большая ирония в этом полном иронии деле заключается в том, что человек, для которого предназначалось все это представление, – Стенли, главный свидетель, – так и не был допрошен. Все доказательства невиновности Боскомба нам предоставил Хастингс…

– Как раз об этом мы вас и спрашивали, – перебил его Хэдли. – Почему Хастингс не видел, как Боскомб выходил из комнаты? Ведь Хастингс не лгал, не так ли?

– О нет. Он говорил правду. Но я излагаю вам только то, что заставило меня усомниться в рассказе Боскомба и допустить его виновность. Прежде чем мы перейдем к самому убийству, давайте разберем замысел с момента его зарождения и проследим, что же происходило.

В первую очередь нам необходимо уяснить себе подлинный характер Боскомба. Я ненавижу этого человека, Хэдли, и для этой ненависти у меня есть личные мотивы. Он единственный преступник, встретившийся на моем пути, в котором я не мог найти ни капли… я не скажу добра, поскольку это слово не имеет смысла вне духовной сферы и здесь неприменимо, – но чего-то, что могло бы расположить вас к нему, обычной человечности. Вся его жизнь сжалась в крошечную точку ледяного самодовольства. В этом чувстве не было гордости – одно самодовольство. Когда-то, без сомнения, в его загнивающий мозг проникла мысль о том, что он хотел бы в жизни сыграть ту роль, которую отвел себе в этом своем фальшивом «эксперименте», – убить кого-нибудь ради удовольствия понаблюдать за «реакциями» человека, который в следующее мгновение должен умереть. Он жирел на своем тщеславии, как летучая мышь-вампир жиреет на собственной крови. Но то же самодовольство сделало его слишком ленивым, чтобы открыто признать, что такое убийство может его хоть сколько-нибудь заинтересовать, – пока Элеонора Карвер не разодрала его самодовольство в клочья; и он впервые в жизни почувствовал, что над ним смеются. Поэтому Элеонора Карвер должна была умереть.

В будущем, когда люди станут составлять отчеты о знаменитых преступниках, я представляю, как они его опишут. «Иссиня-бледный Боскомб со своей многозначительной жуткой улыбкой». «Бледный Боскомб, в истерике размахивающий скрюченными пальцами перед дулом пистолета, когда его собственный замысел обратился против него». Как психологического монстра – его будут сравнивать с Нейлом Кримом, человеком с лысой головой и косящими в ухмылке глазами, который таскался за проститутками с таблетками стрихнина в кармане. Но Боскомбу были слишком чужды и человеческие слабости, чтобы интересоваться проститутками, и прямота, чтобы использовать яд. Я намекнул вам на это, говоря о его увлечении испанской инквизицией. Я рассказал вам, что старые инквизиторы, сколько бы зла они ни причинили, были, по крайней мере, искренними людьми, верившими в то, что они спасают человеческие души. Боскомб был просто не в состоянии понять это. Он мог изучать их опыт всю жизнь, и ему ни разу не пришло бы в голову, что зло можно творить с честной целью, что душа человеческая существует не только как невнятное оправдание лицемерного садизма. Больше всего на свете его воображение поражало то, что он называл «тонкостью мысли» и что мы обычно называем самодовольством и самолюбованием.

Вот эту черту его характера мы должны себе очень четко представить, иначе нам никогда не понять этого преступления. Когда он решился на него, ему даже недостало прямоты воспользоваться ядом. Элеонора должна умереть. Прекрасно. Но он ни за что не стал бы убивать человека так, как это могли бы сделать вы или я, – неожиданным выстрелом или ударом. Вокруг этого убийства должен был сплестись целый узор, причудливый и тонкий. Чем тоньше будут нити, тем большее удовольствие доставит его тщеславию мысль о том, что он оказался в состоянии свить их все воедино. Он должен начать составлять это полотно из маленьких кусочков, день за днем наращивая его новыми деталями, пока наконец не возникнет изображение фигуры в петле.