Часы смерти [Литрес] полностью

Представление оставило чувство неловкости у слушателей. Уродливость происходящего заслоняла его смешную сторону. Для нее оно было (или казалось, что было) исполнено подлинного драматизма. Однако на этот раз спектакль не произвел того эффекта, который обычно, как подозревал Мельсон, производил на обитателей этого дома. События так разрослись, что теперь для успокоения бунтарских настроений от миссис Стеффинз требовалось нечто большее, чем просто истерика. Пока она украдкой вытирала глаза после бури, поглядывая туда-сюда из-под припухших, потемневших век, Элеонора оставалась бесстрастной, а на лице Лючии Хандрет сквозь дым новой сигареты читалось усталое презрение. Но Мельсон смутно осознавал, что за всем этим ураганом эмоций скрывалась более глубокая причина…

– Сожалею, что это вас так расстроило, миссис Стеффинз, – сухо произнес Хэдли. – Если краска появилась в тазу по этой причине, то это легко можно будет доказать. Тем временем, однако, я принужден настаивать на ответе еще на ряд вопросов. Не могли бы вы рассказать мне, чем вы занимались сегодня вечером, начиная с того момента, когда мистер Карвер запер входную дверь, поговорил с вами, пока вы расписывали вазу, и поднялся к себе?

Она апатично повернулась к нему с выражением мученицы, которой уже все равно, что с ней сделают, и ее покрасневшие от слез глаза показались над платком.

– Я… я проработала примерно до половины одиннадцатого, – ответила она, и при упоминании об этом в ее глазах вновь заблестели слезы. Она промокнула их платком. – Я так устала, что у меня не было сил даже убрать свою работу, хотя я всегда стараюсь это делать. Я… – Она вдруг словно вспомнила о чем-то, закрыла глаза и потом отрывисто проговорила: – Я и в самом деле считаю, что вы могли бы оставить меня в покое. Я ничего не знаю об этом вашем противном, гнусном убийстве. Я легла спать и, естественно, перед сном вымыла руки, испачканные в краске. Больше я ничего не знаю. Я проснулась, услышав снаружи шум, шаги, поднимающиеся по лестнице, и голоса людей. Я выглянула за дверь и из того, что я услышала, – сверху, я имею в виду, где Элеонора разговаривала с этим представительным джентльменом…

Доктор Фелл расцвел в улыбке и наклонил голову. Это было самое скромное описание его наружности, которое он, вероятно, слышал за последнее время, но она с готовностью приняла его поклон за выражение поддержки.

– Да, вы согласитесь со мной, я знаю. Итак, я поняла, что какого-то вора ранили, или убили, или еще что-то, когда он пытался проникнуть в дом; и это было так ужасно, особенно если учесть, что Элеонора стояла там перед мужчинами почти безо всего. Но я не знала, что произошло, поэтому собиралась окликнуть ее, но не окликнула, а оделась.

Она неожиданно замолчала, пошмыгивая носом. Хэдли некоторое время ждал, когда она продолжит. Однако это, очевидно, было все, что она хотела сказать.

– Вы, стало быть, потрудились полностью одеться, – спросил Хэдли, – прежде чем вышли узнать, что случилось?

Она кивнула с рассеянным видом, потом замерла, словно значение вопроса только сейчас дошло до нее, и поджала губы:

– Я позаботилась об этом в первую очередь.

– А теперь один очень важный вопрос, миссис Стеффинз. – Хэдли медленно поднял глаза. – Вы, случайно, не помните вторник на прошлой неделе… вторник, двадцать седьмое августа?

Миссис Стеффинз, явно глубоко пораженная, перестала промокать глаза платком. Затем ее лицо покрылось от боли новой сеткой морщин, она судорожно сглотнула и воскликнула:

– Вы что, специально решили все вытащить на свет с тем только, чтобы иметь удовольствие мучить меня? И откуда только вы узнали, что Гораций… что это был день его похорон. Он умер двадцать четвертого, двадцать четвертого августа тысяча девятьсот двенадцатого года, в тот… в тот самый год, когда утонул «Титаник», и похороны состоялись двадцать седьмого в Стоук-Бредли, в Баксе[17]. Я никогда не забуду тот день. В-вся деревня…

– Значит, – жестко сказал Хэдли, – раз это был день смерти вашего мужа, вы, конечно, вспомните…

– Мой покойный муж, – прервала его миссис Стеффинз, с суровым видом поджимая губы, несмотря на слезы, вновь навернувшиеся на глаза, – был с-свиньей и подлецом, хотя я никогда не скажу дурного слова о тех, кто оставил нас, перейдя в мир иной. Он пристрастился к выпивке и был убит на войне. Я не имела в виду мистера Стеффинза. Я говорила о его несчастном брате Горации, который был мне все равно что как муж… Столь многие из тех, кого я знала, уже умерли. Стоит лишь подумать об этом, и мне становится так грустно. Но каждую годовщину я люблю собирать вокруг себя тех, кто мне дорог, это служит мне утешением. Разумеется, я помню вторник на прошлой неделе. Йоганнус и я пили чай вот в этой самой комнате. Я хотела, чтобы собралась вся семья, но Элеонора, конечно, не могла не опоздать, раз мы собирались по такому поводу.

– Теперь я начинаю понимать, что к чему, – мягко проговорила Лючия Хандрет. – Именно во вторник… тот бедняга… и часы. Так-так.