Часы смерти [Литрес] полностью

Миссис Стеффинз выпрямилась на стуле.

– Я не позволю ничего подобного! – воскликнула она, и ее глаза опять подернулись влажной дымкой. – Вы будете обыскивать мою комнату только через мой труп. Я закричу. Я вызову по… Я дойду до министра внутренних дел. Я позабочусь, чтобы каждый из вас вылетел с работы, если вы посмеете совершить это немыслимое… о, мои нервы! Неужели нельзя оставить бедную… К тому же… а-а! Вы знаете, что я этого не делала. Вы знаете, где я была. Так какие у вас могут быть основания настаивать на обыске моей комнаты?

Хэдли устало поднялся на ноги.

– Пока все, – сказал он, махнув рукой. – На сегодня придется оставить все как есть. Тело сейчас вынесут, вы можете отправляться спать, если желаете.

Но его слова о том, что одна из них обвиняет другую в убийстве, сыграли свою роль. Атмосфера в доме, и без того отнюдь не дружелюбная, сгустилась настолько, что женщины, казалось, не спешили расходиться. Миссис Стеффинз ждала Элеонору, Элеонора ждала, пока уйдет миссис Стеффинз. Наконец Хэдли осведомился: «Да? У вас есть еще что-нибудь?» – и тут они обе заторопились к двери. Только Лючия Хандрет сохраняла холодную, высокомерную жизнерадостность. У двери она оглянулась через плечо.

– Что ж, желаю удачи, мистер Хэдли, – кивнула она. – Если вы собираетесь копаться в моей берлоге, надеюсь, вы постараетесь закончить побыстрее. Я хочу лечь. Спокойной ночи.

Щелкнул язычок замка. Напряжение на время спало. Мельсон тяжело опустился на стул. Он вдруг почувствовал, как холодно в гостиной.

– Фелл, – проговорил Хэдли, – у меня, должно быть, слабеет хватка. Я подозреваю, что до сих пор я не вполне удачно управлялся с этим делом. Убийца здесь, убийца здесь, под этой крышей, я могу дойти до него в течение минуты. Они все здесь. Так кто же из них?

Доктор Фелл не ответил. Он оперся локтем на ручку трости и положил подбородок на свою большую ладонь. Ленточка его очков подрагивала на сквозняке, гулявшем по большой белой комнате, в остальном его фигура была совершенно неподвижна. Издалека с краткой непреложностью часы на Линкольнз-Инн пробили половину четвертого.

Пятница, 5 сентября, выдалась холодной и очень осенней. Хозяйка постучала в дверь Мельсона, как обычно, в восемь часов и внесла его завтрак, не добавив ни слова к традиционному комментарию о погоде. Хотя она, скорее всего, уже знала, что ночь выдалась беспокойная, она не видела связи между своим постояльцем и событиями, разыгравшимися по соседству. Со своей стороны, весьма заботясь втайне о своем здоровье, Мельсон с удивлением чувствовал себя бодрым и свежим после короткого четырехчасового сна, и это порождало в нем этакие гусарские настроения.

Ему было сорок два года. На кафедре истории в своем колледже он был вторым лицом, уступая первенство лишь ученому с мировым именем, который ее возглавлял. Он имел хороший дом, работал с интеллигентными людьми, и ничто не вызывало в нем гнева, кроме толкователей Теории Обучения. Ну и что же? Выкуривая у открытого окна первую после завтрака трубку, он поймал себя на том, что улыбается той загадочной улыбкой, которая, как он подозревал, означала для слушателей курса 3А по истории («Монаршая прерогатива и ее противники в конституционной истории Англии от гражданских войн до восшествия на престол Вильгельма III»), что Старина Мельсон собирается подпустить одну из своих головоломных шуточек и что у них есть время к ней подготовиться.

Он нахмурился, взглянув на себя в зеркало шкафа. «Некий нелюбопытный Шерлок Холмс», – вспомнил он слова Фелла. Что ж… кроме себя самого, ему некого винить в том, что за ним укрепилась репутация человека несколько высокомерного, хотя высокомерным он совсем не был. В начале своей карьеры он считал, что соблюдать определенную дистанцию необходимо. Если вы прослывете на факультете замечательным raconteur[18] и отличным парнем, это сделает вас популярным, но руководство будет склонно не принимать вас всерьез. Сухость стала настолько неотъемлемой частью его манеры преподавания, что он никогда не осмеливался использовать в своих лекциях доверительный тон и трескучие шутки, характерные для тех его коллег, которые отождествляли кафедру лектора с театральной сценой. В глубине души он хотел бы следовать их примеру, но позволил себе это лишь однажды. Он читал лекцию о Кромвеле и вдруг стал гонять этого старого злодея по всей аудитории с неожиданной страстностью и необычной цветистостью речи. Реакция зала обескуражила его. Сначала класс слушал его в ошеломленном молчании, потом молчание сменилось сдержанным весельем. Последовавшие рассказы об этой лекции отравляли ему жизнь до конца семестра. К нему вернулось его сухое покашливание. Больше он никогда не пробовал шутить перед студентами.