Часы смерти [Литрес] полностью

Глаза Хастингса жадно загорелись. Потом огонь погас; он сжал кулаки и откинулся на спинку скамьи.

– Господи, как бы я хотел вам поверить! – проговорил он. – Но это бесполезно. Вы не знаете всей истории… этого происшествия… Что бы там ни было, я – надо же, не кто-нибудь, а именно я! – могу выдать этой свинье белоснежный карантинный лист. Он все время находился в комнате. Я его видел.

– В самом деле видели? – спросил доктор Фелл.

Он не повысил голоса. Но что-то в его тоне заставило всех затаить дыхание, и тишина стала похожа на черную яму, в которую с резким звяканьем провалилась упавшая ложка.

– Вы видели его в комнате все время? – продолжал доктор Фелл. На этот раз он говорил громче. – Вы видели Боскомба, да. Но видели ли вы Стенли? Если память мне не изменяет, он прятался за ширмой.

Хастингс медленно выдохнул. Он изо всех сил напрягал свою память, но не мог вспомнить ничего, что принесло бы ему удовлетворение.

– Нет. Вы представить себе не можете, как я жалею, что не в состоянии подтвердить вашу версию. Возможно, я и не видел самого Стенли. Но я видел дверь – лунный свет падал прямо на нее. И никто, ни одна живая душа не входила и не выходила.

Доктор Фелл потерял всякий интерес к этому вопросу.

– Почему вы не любите Стенли? – спросил он у Полла.

– Ну-у, черт возьми! Вечно он везде торчит, если вы понимаете, что я хочу сказать. Всегда у вас на дороге. Сидит в комнате Босси, попивает его виски и по полчаса кряду рта не откроет; а уж когда заговорит, то это непременно будет какая-нибудь гадость, черт возьми меня совсем. Кстати, это именно он всегда распространяется насчет испанской инквизиции.

Доктор Фелл глянул в угол потолка крошечным сонным глазом:

– Хм, да. Опять эта древняя несчастная испанская инквизиция. О, джентльмены, как беллетристы польстили ей, а все остальные неправильно ее истолковали! Вспомните ужас Вольтера: «Се sangiant tribunal, cе monument du рои voir monacal, qui l’Espagne a refu, mais ellememe abhorre»[33] – слова, написанные в те времена, когда в просвещенной Франции людей могли без суда бросить в Бастилию и продержать там, пока они не сгниют. Конечно, к тому моменту инквизиция уже едва держалась на ногах: не вырывала языков и не рубила рук по подозрению в политической неблагонадежности, как это было во Франции, но это не важно. Помнится, был у меня один друг, молодой писатель, который собирался написать исторический роман об инквизиции, живописуя ее ужасы. Роман был замыслен как главный труд всей его жизни. Он взялся за дело с энтузиазмом. Вознамерился изобразить подлых инквизиторов, шамкающих беззубыми деснами в умилении от новых хитроумнейших орудий пытки, и юного героя-шотландца, офицера морской пехоты, вырывающегося из их когтей. Насколько я помню, все должно было закончиться поединком на мечах с Торквемадой на крышах Толедо… Затем, к несчастью, он начал изучать историю. Он перестал читать романы и занялся сбором фактов. И чем больше он читал, тем большее отвращение охватывало его и тем скорее рушились его сверкающие иллюзии. Джентльмены, я всегда испытываю подлинное огорчение, когда приходится развеивать добрую старую сказку о чьей-то кровожадности, но вынужден сообщить вам, что он в отчаянии оставил свой первоначальный замысел и превратился в желчного, озлобленного человека.

Даже Хэдли был возмущен.

– Мне вовсе не хочется, чтобы вы опять впадали в лекторский тон, – вмешался он. – Но вы все же не станете ее защищать, ведь правда? Вы же не будете отрицать, что вашему герою-шотландцу грозили бы и пытки, и сожжение?