Я уже раскрыл рот, чтобы все-все ей рассказать, но тут неожиданно бурно зарыдал и не мог остановиться.
- Ба-атюшки светы! - воскликнула мама, снова меня обнимая. - Что это? Мужские слезы? Антон Александрович, откуда?!
Я только мычал и поскуливал. Что-то лопнуло во мне, какой-то нарыв. Крупные, как горох, слезы, не переставая, текли по щекам, висли на подбородке. Тупой, жалкий, никчемный нытик. Погрозился он дулей в потолок. Раунд, видите ли, выиграл. Лопух!
Мама испуганно гладила меня по голове, приговаривая: "Ну, что ты, что ты, золотце мое, не надо, а то и я зареву..." Она не врала, она действительно готова была зарыдать. Только рыдать она собиралась об отце, о тяжелой жизни без мужа, с непослушным сыном на руках; со свекровью, которая ненавидит и при любом удобном случае винит во всем ее; с опостылевшей работой, где месяцами не платят, а если платят, то - гроши... с подступающей старостью, когда никому - даже собственному сыну - будешь не нужна...
- Счастливая... - выдавил я сквозь слезы. - Какая же ты счастливая...
Мама замерла, объятие ее ослабло. В наступившей тишине я отстранился, желая видеть ее лицо. Лицо было гладким и холодным, как кафель, губы плотно сжаты.
Уже зная, что произойдет, я разинул рот, чтобы крикнуть "Нет!", но не успел. Жгучая пощечина хлестнула по щеке, и все исчезло.
7
- Молодой человек, - раздался над ухом недовольный голос.
Я не ответил и глаз не открыл - спать хотелось жутко. Где-то внизу что-то мелко, с натугой жужжало, отдаваясь во всем теле приятной вибрацией. Хотелось опустить плечи - пониже, вытянуть ноги - подальше и расслабить шею так, чтобы голова вертелась, как привязанная.
- Спит, - констатировал недовольный голос. - Даже будить жалко... Эй, студе-ент!
Не открывая глаз, я осведомился с вельможной презрительностью:
- Да-а?
Голос отозвался не менее презрительно:
- Проездной предъявлять будем?
Тогда я открыл глаза.
Сложив руки на груди и вытянув ноги, я полусидел-полулежал на заднем сиденье трамвая. Пустой вагон, дребезжа и раскачиваясь, катил вдоль какого-то пыльного бетонного забора, утыканного поверху битым стеклом. Стекло блестело от осевшей влаги. Было ранее утро.
- Вы меня слышите? - осведомился недовольный голос откуда-то справа, и только тогда я обратил внимание на кондукторшу.
Это была женщина за пятьдесят с лицом полностью соответствующим голосу. Насупив нарисованные брови, она стояла возле меня и взирала сверху вниз с видом оскорбленного палача. Я молча полез за билетом, и пока шарил по карманам, в глазах кондукторши светилась надежда - а вдруг не найду? Ой, с каким бы удовольствием она меня высадила!
- Штаны, небось, за младшим братом донашиваешь? - попыталась подшутить она, но я не отреагировал. Впрочем, штаны действительно были неудобные - тесные какие-то, жаркие, с маленькими детскими кармашками. И кто такие шьет, интересно мне знать?
Наконец, билет был найден. Я протянул его кондукторше, но она только хмыкнула и спросила:
- Где сел?
Секунду я смотрел на нее, не понимая. Потом до меня дошло.
- Какая разница? Где сел, там и заплатил.
Кондукторша обличающе усмехнулась.
- Да? А по мне ты уже вторую неделю зайцем катаешься.
- Каким еще зайцем? - возмутился я. - А билет?
- Сам знаешь.
- Ах так! - Я рывком поднялся и вдруг обнаружил, что выше кондукторши на голову. Елки-палки! Стало как-то неловко, я с трудом сдержался, чтобы не плюхнуться обратно на сиденье - к привычному углу зрения.
- Ишь вымахал, холера! - сказала кондукторша, близоруко щурясь. - Еще огрызается! Нет чтобы по-человечески попросить. Что ж я - не человек? Езжай, раз денег нет! Зачем спящим притворяться?
- Ничего я не... - начал было я, но кондукторша говорить мне не дала.
- Ты мне баки не забивай, - сказала она строго. - Не на таковских напал. Я вашу братию насквозь вижу. Доведете однажды - в вагон пускать перестану. Будете ножками до своих университетов топать...
Тут из кабины высунулся лысый краснощекий водитель и прокричал:
- Зин! Да оставь ты парня в покое, что ты, в самом деле. Лучше иди, посмотри!
Кондукторша Зина помолчала, пошевелила нарисованными бровями, потом сказала уже совершенно спокойно:
- Мне ведь не жалко, катайся сколько влезет. Только зачем хитрить?
Исполненная важности, она развернулась и походкой бывалого моряка зашагала в нос вагона. Я наблюдал за ней, пока она не скрылась в кабине и оттуда не донесся ее низкий протяжный хохот. Не в силах больше сдерживаться я проговорил вполголоса:
- Карга старая, трамвайная, билет ей предъяви.
Но было уже совершенно ясно, что не прав именно я. Точнее, не я, а "промежуточный". Это он любил таким образом экономить деньги, и это он так некстати закемарил по-настоящему, уступив тем самым место мне. Что ж, я не в обиде. Любишь кемарить в трамвае - люби и саночки возить.
