– Подождите, сейчас остынут, – с улыбкой, наблюдая за ними, говорила Маня.
– Они так вкусно пахнут, – шептала Валюшка.
Увидев вошедшую Татьяну, дети кинулись ей навстречу, наперебой рассказывая, сколько добрых дел они сделали вместе с Манечкой.
– Мама, а можно Манечка с нами будет жить? – спросил Коля.
Вошедший следом Григорий Ильич услышал этот вопрос.
– А как же я без Манечки?
– А и вы с нами оставайтесь, – ответила Валя, глядя на маму своими огромными на миниатюрном личике, невинными глазами. Татьяна отчего-то смутилась и густо покраснела.
– А я не против, если ваша мама согласится, – очень серьезно ответил Григорий Ильич и сел на табурет у входной двери.
Наступила пауза. Все замолчали. Дети смотрели на свою маму. Маня, потупив глаза, продолжала жарить на сковородке оладьи. Григорий Ильич, как-то по-детски, беззащитно улыбаясь, смотрел на Татьяну.
– Что ж, я не против, – ответила Татьяна, и все рассмеялись, как будто радостная весть вдруг пришла в их дом.
Григорий Ильич встал и подошел к Татьяне. Его не смущало, что рядом были дети, что была Маня.
– Таня, я тебя очень люблю. С первого взгляда и на всю жизнь, я знаю. Будь моей женой.
Вновь тягучая тишина наступила в комнате. Татьяна посмотрела на затихших детей. Посмотрела прямо в глаза Григорию Ильичу и ответила:
– Вы тоже мне нравитесь, Григорий Ильич. Оставайтесь, будьте отцом моим детям и хозяином в доме, а там посмотрим, как жизнь пойдет.
– Мама, а можно мы Григория Ильича папой называть будем? – с трудом выговорив его имя и отчество, спросил Коля.
– Не только можно, но и нужно. У всех детей должна быть мама и обязательно папа, правильно? – улыбаясь, сказал Григорий Ильич. Он и впрямь в этот момент как будто светился от счастья.
– Правильно! – закричали дети.
Татьяна стояла и смахивала набегавшие слезы. Все случилось так неожиданно и быстро, но она почему-то, где-то внутри себя, сердцем, понимала, что так оно и должно было быть, именно так, и никак иначе. Она будет счастлива с этим человеком и спокойна за себя и детей.
Григорий Ильич взял ее руку и положил на ладонь небольшое золотое колечко с красным камешком:
– Это мамино, мамы моей кольцо. Она умерла. Прими в знак моей любви. У нас в Грузии так принято.
Слезы градом покатились из глаз Татьяны. Григорий Ильич обнял ее и привлек к себе.
– Все будет у нас хорошо! Слышишь, лучше всех! Я люблю тебя, Танечка! – шептал он ей, вытирая слезы.
Они стояли все вместе, обнявшись, и им в этом доме было хорошо и легко.
– Все за стол, оладьи остывают, – тихо сказала Маня, и этими словами было сказано все, потому что оладьи действительно остывали, а холодными картофельные оладьи не едят. Как будто ничего особенного не произошло, как будто только что, сейчас, не родилась семья, не родилось счастье, все дружно сели за стол. Оладьи из картошки с того момента стали любимым блюдом в этом доме.
Григорий Ильич в свои сорок лет выглядел на десяток лет моложе, если бы природа не лишила его к этим годам большей части шевелюры. Но он своей лысины не стеснялся, а, поглаживая ее, часто шутил:
– Хоть некоторыми местами я просто блестяще выгляжу!
Прекрасный организатор, знающий свою работу, он имел высокий и вполне заслуженный своими делами авторитет. Наладить снабжение северного района всем необходимым для жизни людей и строительства целого комплекса горных предприятий в это тяжелое послевоенное время было очень сложно. Но он с этим справлялся, однако дома его не было по несколько суток. Он приехал в этот район вместе с первой группой инженеров-строителей, они были откомандированы сюда из Норильска. Именно на их плечи возлагалось все строительство в этом богатом золотом районе. Страна, поднимающаяся на ноги после войны, нуждалась в золоте, а оно было и рассыпное, в реках и многочисленных ручьях, и в недрах. Для добычи требовалось и электричество, и рудники, и драги, и люди, которых надо было кормить и одевать… а им где-то надо было жить, растить детей, и еще тысячи чего нужно было в этой таежной глухомани, чтобы задание партии и правительства было выполнено. То, что творилось в лагерях зимами, – а лагерей наспех понастроить и забить их врагами народа и военнопленными японцами органы НКВД успели, – страшно было представить даже ему. Заключенные на лесоповале умирали десятками, особенно японцы, вообще не приспособленные ни к холодам, ни к лагерной баланде, которую и пищей-то назвать можно было с большим трудом. Кладбище лагерное росло, а план лесозаготовок не выполнялся. Весь лес шел на дрова в топки электростанции – району все больше и больше нужно было электроэнергии. Будет энергия – будет и золото.
