Уже через час беседы он стал совсем другим – серьезным и даже грустным. Его веселость и внешнее легкомыслие были защитой от новых людей, на самом же деле он каждый день осознавал весь трагизм жизни – своей и тех, за кого нес ответственность. Это я поняла не сразу, а спустя время – в тот день, когда 16 его бойцов погибли в подорванном террористами автобусе и он с черным лицом метался у воронки, выискивая следы тех, кто это сделал. Потом он и Бувади входили в 16 домов, где хоронили их бойцов. Хоронили в Урус-Мартане, в Гехи-Чу, в Науре и Комсомольском. Я заходила в дома вместе с Мусой и Бувади. Я никогда не забуду их лица. В те минуты они готовы были отдать все, чтобы оказаться на месте тех 16 убитых, а не в их осиротевших домах, перед глазами их матерей и жен.
Я провела много вечеров с Мусой и Бувади. Я доверяла им на все сто, и они мне тоже. Наверное, мне это льстило. Конечно, они часто надо мной подтрунивали – я не ела мясо и не пила водку, и они все время спрашивали меня, что я делаю на войне. Но мне кажется, за это они меня и уважали. И еще они уважали мою работу. Среди военных в Ханкале я никогда не встречала такого отношения. И я была очень благодарна за это своим чеченским друзьям. Когда мне негде было ночевать, я отправлялась в ОМОН – там для меня всегда находилась отдельная комната с диваном и спальный мешок. Однажды Муса после долгих уговоров даже взял меня на спецоперацию. Конечно, зря, потому что потом я долго мучила его вопросами о том, не жалко ли ему тех, кого он задерживает, и как жестокость может быть оправданной. В такие минуты он меня не понимал и ощетинивался, как еж.
– Значит, надо простить тех, кто ставит бомбы, разрывающие моих парней? – злился он.
Мы так и не пришли к согласию в этом вопросе, и я часто думала о том, что его вынужденная жестокость не приведет его к добру. После смерти своих омоновцев он заявил по телевизору, что объявляет кровную месть и что из каждого рода убийц он убьет лучшего. Меня тогда эти слова шокировали. «Значит, ты можешь убить невиновного только потому что он родственник убийцы?» – спрашивала я. «Что ты хочешь понять? – злился он. – Это война! И это чеченцы, а здесь другие законы! Здесь нельзя так, как вы привыкли там у себя в России!» Но все-таки, зная его, я была уверена, что он не станет убивать невинных людей просто ради мести. Объявить о ней – это был долг чеченского командира, за это его бойцы любили его и готовы были отдать за него жизнь. И он не мог сказать даже мне, что этот долг его тяготит.
В одну из последних наших встреч он взял гитару. В его кабинете, кроме меня и Бувади, находился еще мой коллега Вадим Речкалов и фотокор Костя Постников. Муса пел что-то очень грустное, а потом неожиданно подмигнул и запел свою любимую:
– А что это за девочка и где она живет, а вдруг она не курит, а вдруг она не пьет?
– Наверное, если я умру, то попаду в ад, – вдруг сказал он.
– А каким ты его представляешь? – спросил Вадим.
Муса помолчал и хитро улыбнулся.
– Не знаю каким, но вокруг меня 70 гурий, и все прекрасны.
В этом он был весь – ироничный, трагичный, трогательный, добрый и жестокий одновременно.
Он погиб в автокатастрофе, столкнувшись на трассе с грузовиком. Он ехал один в машине, ночью, из Грозного в Шелковскую. Его бойцы – те, кто еще жив, – так и не поверили в случайность этой смерти.
После смерти Мусы я ездила в ОМОН уже только к Бувади. Он поседел и стал как будто еще выше. Омоновцы хотели сделать командиром его, и какое-то время он исполнял обязанности командира, но он никогда не был человеком Кадырова и не скрывал своей нелюбви к нему, поэтому тот настоял на назначении командиром Руслана Алханова. Последнюю встречу с Бувади я запомнила почему-то очень хорошо. Мы сидели в его кабинете, беспрерывно говорила рация, а он смотрел на аквариум с разноцветными рыбками. Аквариум у него только что появился, и он, как ребенок, зачарованно рассматривал рыбок. Потом, не отводя глаз от воды, задумчиво сказал:
– Не знаю как насчет мяса, но есть рыб точно нельзя.
И этот человек стрелял в людей и жестоко мстил своим врагам.
Через год его убили в Ингушетии. Он был замкомандира, но, по сути, делал командирскую работу, потому что ОМОН всегда был на его стороне. В тот день в Ингушетии произошла перестрелка между омоновцами и группой боевиков, пытавшихся отбить своего задержанного товарища.
Погибло несколько человек, ингушская милиция оцепила место происшествия, и Бувади выехал разруливать ситуацию. Один из его друзей потом мне рассказывал, что приехал Бувади спустя два часа после перестрелки. Переговорив с чеченцами, Бувади отправился к ингушской милиции, и в это время в спину ему кто-то три раза выстрелил. На чеченской стороне в тот момент, кроме омоновцев, были сотрудники других подразделений чеченского МВД, называемые кадыровцами. Что это было – случайность, предательство или намеренное убийство человека, который никогда бы не смирился с культом Рамзана Кадырова, я не знаю.
Но после смерти Бувади я перестала ездить в Грозный. У меня там не осталось друзей.
