2002 год начался с командировки в Панкисское ущелье Грузии, где тогда было много беженцев из Чечни. Это была тяжелая поездка. В селе Дуиси я увидела сотни людей, которые жили в нетопленом общежитии, обогреваемом печкой-буржуйкой, по шесть человек в комнате. Я почувствовала, как страшна их ненависть к России и ко всем, кто с этой страной связан. Я увидела чеченских детей, которые кричали, поднимая вверх кулаки: «Это мы, волки!» Я подумала, что у этих детей, выросших на войне, никогда не будет мира в душе. Их отцы погибли или воевали, их матери рассчитывали паек из муки и растительного масла, которое туда привозила гуманитарная машина ООН, – рассчитывали так, чтобы хватило до следующего подвоза. Они все время были голодны. Несколько семей сумели уехать по программе ООН в европейские страны и писали оттуда письма. В этих письмах были такие слова: «Я попала в рай. Я не верю. Здесь так тихо. Все улыбаются». Это писала Лиза Ибрагимова из Канады. Ее мужа и родных убили на войне, она осталась одна с шестью детьми.
В том селе я познакомилась с ярославцем Володей Епишиным, который провел в чеченском рабстве 12 лет и вместе со своими хозяевами бежал от бомбежек, оказавшись в Панкиси. Он стоял среди окруживших меня чеченцев и молчал, а потом сказал, что он из Ярославля, и его от меня оттеснили. Не знаю, почему я побежала за ним и спросила его фамилию, адрес в России и как он оказался в Чечне. – Работал я там, – ответил он очень тихо.
Глядя на него, я вдруг вспомнила самых первых чеченских рабов, которых увидела в конце 1999 года в Надтеречном районе Чечни, под Горагорском, – тех освободили российские солдаты, но они не хотели уезжать в Россию, потому что им негде и не на что было жить. В чечне их кормил хозяин, у которого они пасли отару овец и выполняли другие работы по дому. Жили они в холодной каменной сторожке. Помню, тогда, осенью 1999 года, я с невыносимой жалостью смотрела на этих людей, для которых кусок хлеба был дороже свободы.
Мне было всего 23 года, и я смотрела на мир с юношеским максимализмом.
На освобождение Володи Епишина ушло несколько месяцев. Родные давно его похоронили и продали дом, в котором он когда-то жил. Мы выбили ему муниципальное жилье – дом из двух комнат в Некрасовском районе Ярославской области. Но, вернув его на родину, я много думала о том, что, по сути, бросила его на произвол судьбы в холодной ярославской деревне, где у него не было родных и постоянной работы. Я часто спрашивала себя, нужно ли было вмешиваться в его судьбу. Я знаю, что он очень хотел на родину, но знаю также, что здесь он никому не был нужен. Таких, как он, в россии считали чужаками. Для них не было реабилитационных центров и специальных, приходящих на дом, психологов. Односельчане называли его «чеченцем» и пьяницей. Он устроился на ферму, где работал не меньше, чем в чечне. Ему мало платили, он плохо жил, и он был очень одинок. По большому счету, на родине было ничуть не лучше, чем в плену. После освобождения я была у него несколько раз, и каждый раз возвращалась от него со слезами и с ненавистью к тому миру, в котором живу. Володя умер в 2006 году.
Его история должна была убедить меня в том, что чеченская война была необходима. Эта война должна была освободить тысячи таких, как он. И все-таки что-то в этой мысли меня мучило. Думая о Епишине, я думала и о том старике в заячьей шапке на балконе разрушенного грозненского дома, который до сих пор иногда мне снится. И о тех инвалидах в Катаяме, которые никогда не забудут войну. И о детях в подвалах, которые ели муку и пили дождевую воду. Вспоминая эти лица, мне до сих пор хочется плакать. Что-то непоправимое было совершено в те дни с нашего молчаливого одобрения. И я чувствовала, что последствия этой войны заставят меня еще не раз вспомнить об этом.
В октябре 2002 года террористы захватили заложников на Дубровке. Те дни запомнились не только мне. Именно тогда, наверное, каждый из жителей нашей страны понял, что война, казавшаяся такой далекой, может прийти к нему в дом.
Все началось два месяца назад, в конце января, когда я поехала в Панкисское ущелье в Грузии, чтобы подготовить материал о жизни беженцев из Чечни. Беженцы жили в селе Дуиси, примерно в центре ущелья. В этом селе мы с фотокором провели полдня. Когда уже собирались уезжать, какой-то человек подвел к нам мужчину лет шестидесяти в грязной, сильно поношенной одежде.
– Вот это Володя, он русский, – сказал чеченец. – Он вместе с нами сюда пришел.
Мужчина дрожащими пальцами держал самокрутку и умоляюще смотрел мне в глаза.
– Владимир Серафимович Епишин из Ярославской области, – представился он. В 1989 году он встретил в Ярославле ингушей, которые предложили ему заработать. В поезде они избили его и отобрали документы. И оказался он не в Ингушетии, а в Чечне. С тех пор не видел родины.
В Панкиси с нами находились два чиновника из МВД Грузии. Я попросила их вывезти господина Епишина в Тбилиси, в российское консульство.
– Он без документов, поэтому вывезти не можем, – ответили они.
