— Никаких пещер, — сказала Мэри Энн, вспомнив, что Камерон имеет в виду свой очередной поход с посетительницами Центра помощи женщинам. — Это будет день грандиозных покупок, и я лучше съезжу в Чарльстон или еще куда-нибудь. Может быть, меня затопчут насмерть на распродаже, и мои страдания закончатся.
— Страдания причиняют только роды, — отрезала Камерон. — Все остальное — просто составная часть женского бытия.
Это заявление было неожиданным даже для Камерон, и Мэри Энн расхохоталась.
— Перестань, — разозлилась Камерон.
Мэри Энн разговаривала с ней по мобильному, уединившись на той самой пустынной дороге, по которой они проезжали с отцом несколько недель назад. Она ехала на велосипеде, когда в кармане куртки зазвонил телефон. Было унизительно признаться, что она взяла его с собой в надежде, что позвонит Грэхем — несмотря на все подтверждения тому, что он не позвонит никогда.
Мэри Энн огляделась и, не увидев кругом ни единой души, спросила:
— У тебя задерживаются месячные… да?
— Да!
Все страдания Мэри Энн, связанные с влюбленностью в Грэхема, мгновенно улетучились.
— Но кто?.. — Мэри Энн замолчала. Если бы Камерон хотела сказать, она бы сказала сама. Но если Камерон действительно беременна, ужас, который она при этом испытает, намного превзойдет любые мучения, испытываемые Мэри Энн из-за любовной неудачи. Она осознала правоту прописной истины, что исцелиться от своих несчастий можно только заботясь о других. — Ох, моя дорогая! Ты в самом деле думаешь?..
— Я не думаю, а точно знаю! Ты что, считаешь, я пожалела времени, чтобы удостовериться?
— Чем я могу тебе помочь? — осторожно спросила Мэри Энн. Она не спросила: «Что ты теперь станешь делать?» Камерон отличало такое невообразимое сочетание бесшабашной независимости и болезненной ранимости, что Мэри Энн стало за нее по-настоящему страшно.
— Тебе ничем тут не помочь — просто не болтай об этом. Он ничего не знает.
— Но кто?.. — Мэри Энн снова одернула себя, спохватившись, что уже пыталась это выяснить.
— Не важно. Он тут ни при чем. Может быть, врач скажет, что у меня слишком узкий таз, и мне сделают кесарево сечение. Ведь правда?
Мэри Энн не стала ей поддакивать. Старшая сестра Камерон с самого начала тяжело переносила беременность, и самым тяжелым был постоянный страх потерять ребенка. Кто бы ни был этот он, наверняка он имеет какое-то отношение к ребенку. Мэри Энн не нашла сказать ничего другого, кроме как повторить уже сказанное:
— Пожалуйста, скажи, если я что-то могу сделать!
— Ты можешь пойти в пещеры. Я тебе уже говорила про пещеру Большого Джима… Господи, мне кажется, у меня будет выкидыш!
— Тебя тошнит по утрам?
— Нет! Но я в ужасе. Бабуля и мама умрут от стыда, раз я забеременела вне брака, а я умру от родов.
— Может быть, это просто задержка и стоит попробовать имбирь? — схватилась за одну из спасительных возможностей Мэри Энн.
— Говорю тебе, что я беременна! — резко проговорила Камерон. — Даже не верится, что я сказала это тебе по телефону.
Она, видимо, подразумевала, что теперь весть разнесется по всей Западной Вирджинии, дойдет и до потрясенных родных, и пребывающего в неведении отца ребенка.
Мэри Энн попыталась представить, что бы чувствовала, если бы забеременела от Грэхема Корбета. Спросила растерянно:
— Разве вы не предохранялись?
— Еще как! Мне надо было еще в тринадцать лет перевязать трубы!
Она была явно на грани истерики.
— Ладно, я пойду в пещеры, — мягко произнесла Мэри Энн.
— Послушай, — сказала Камерон, видимо делая героические попытки взять себя в руки, — пригласи его на День благодарения, на праздничный ужин. Может, он просто потому тебе не звонит, что не уверен, как ты к нему относишься.
— Ради бога! Он взрослый человек и знает, как приглашают женщину на свидание.
— Это всего лишь предложение.
— А ты так и не скажешь мне, кто…
— Мы отправляемся в десять утра, и я уверяю тебя, что пещера очень большая, с широкими туннелями и застрять там абсолютно невозможно.
В тот же день, переговорив с бабулей и Люсиль, Мэри Энн позвонила Грэхему. Он снял трубку после первого же звонка.
— Грэхем Корбет слушает.
— Привет. — Мэри Энн сидела на кровати и дрожала всем телом. Услышав его голос, она почувствовала, что у нее к тому же отнимается язык. — Это я, Мэри Энн. «Давай же, Мэри Энн, скажи все одним махом». — Я звоню, чтобы пригласить тебя к нам на День благодарения.
Он секунду помедлил:
— Вообще-то ко мне приехала мать…
Мэри Энн не дала ему договорить:
— Ее мы тоже очень будем рады видеть.
Он снова замолчал. И наконец, сказал деловито:
— Спасибо. Мы придем с удовольствием.
Утром в День благодарения Мэри Энн надела кремовое платье с поясом, которое купила в комиссионном магазине в Нью-Йорке на прошлое Рождество. Это было ее самое любимое платье, довольно открытое, но не вызывающее. Когда кто-то позвонил в дверь, она успела выбежать в прихожую, опередив Люсиль.
— Вот так сюрприз!
