Мы с ужасом взираем на него, словно парализованные... наконец, гольштинец высоко подымает приклад — наши глаза благодарно смотрят на него — и приставляет дуло к уцелевшему виску.... выстрел... и несчастный калека падает навзничь и успокаивается в своей, крови...
И снова, во мраке встают новые фигуры... они бегут, шатаясь, словно пьяные... они падают и снова поднимаются... они зигзагами скачут среди ночной темноты вперед, пока не падают и кончаются на наших глазах...
Вот подползает к нам один из них... он ползет на четвереньках... а позади что то тянется за его телом и хотя он визжит, словно больная собака, а иногда издает резкий протяжный вой... он все же проворно ползет к нам — и когда он уже близко около нас, мы видим — кровь застывает у нас в жилах — это внутренности тащатся за ним... ему снизу разорвало живот... он ползет, он ползет со своими внутренностями... он приближается... внутренности приближаются... ужас струится из каждой поры моего тела... ведь он остановился в трех шагах от меня... и... смилуйся, Боже!.. он медленно приподнимается на руках... на минуту ему это удается... и глядит... милосердный Боже... глядит на меня и не покидает уже взором моих глаз... милосердный Боже... Глаза! эти глаза! Это глаза матери, взирающие на меня с невыразимым выражением... это сын матери, зарезанный на бойне перед нами... я хочу выскочить из-за нашей засады... броситься к нему с рыданиями, поцеловать его лицо, смыть слезами его муку... я хочу! я хочу!.. И я не могу выйти из оцепенения... Вот приходит к концу сделанное им громадное напряжение... руки подламываются... он падает ниц на свой израненный живот. Еще раз вздрагивают пальцы, и он лежит спокойно и целует мать-землю, так ужасно убившую своих детей...
Я не могу больше... у меня дрожат руки... И вдруг позади нас кто-то начинает петь... торжественно — растянуто... «Возблагодарите все Господа!». Это поет безумие... мы все близки к нему... я оборачиваюсь и вижу серые искаженные лица и сверкающие в глазах неспокойные огни... и вдруг пение переходит в громкий, циничный хохот...
«Ха, ха, ха, ха!» — звучат его дикие раскаты, сливаясь с предсмертным визгом на поле... и хохот все растет, становится все необузданнее, как бы торжествуя над жалкой голой жизнью, погибающей там в пыли...
— «Бей в барабаны!»
Ревет чей-то голос.
— «Каски долой! На молитву!»
Мы знаем его; это запасной, принадлежащий к одной религиозной секте. Его схватил и хочет удержать сержант... подскочил и полковник, но сумасшедший вырывается и вскакивает на насыпь... Его черный дикий силуэт выделяется на бледном небе и, как-бы благословляя что-то, протягивает вперед в темноту этой больной ночи свои руки... он стоит над нами, словно пришедший в экстаз жрец, и безумствует и благословляет мрак разорванных тел:
«Во имя Отца и Сына и Святого Духа». Но сзади его схватывают руки и тащат вниз... его валят на землю... «Отче наш»... воет он и бьет кругом себя руками и ногами и всем своим яростным телом продолжает молитву, пока у него не захватывает дыхание... его связывают по рукам и ногам...
И вот происходит нечто неслыханное и все же нечто такое, что должно было произойти. Когда моего слуха коснулся этот голос, у меня явилось такое чувство, словно я все это уже когда-то переживал...
— «Господин полковник!»
Кричит твердый, нахальный голос, знакомый нам всем. «Нет ли у вас ваты, чтобы мы могли закупорить себе уши?»
Мы словно по команде оборачиваемся. Это говорит гольштинец, ополченец, стоя перед полковником и жестикулируя. «Я желал бы знать, кого вы тут разорвали на части —диких зверей или, так сказать, людей!?»
Но в ответ коротко и резко, как и всегда, звучит привыкший командовать голос:
— «Чего вам от меня нужно! Составьте кости!.. Не слышите вы — что ли! Моментально убирайтесь на свое место!»
Тут прорывается голос природы и с грубой силой сносит все преграды:
«Убийцы!» — ревут нечестивые губы — «Убийцы! Их надо заколоть, как собак!»
Мы вздрагиваем, словно нас коснулась электрическая искра... Вот что вертелось у нас всех на языке... вот чем все это должно было разрешиться... лежать неподвижно в этой мертвецкой — этого мы больше не могли переносить...
«Пятки вместе!» — молнией проносится еще в нашем мозгу окрик полковника... и мы уже знаем, что он дурак... его игра проиграна с самого начала... и вот... словно туманные картины проходят пред моими глазами... словно призрачный волшебный фонарь... Я вижу, как ополченец вынимает тесак... полковник стоит перед ним с револьвером в руке и отдает ему приказ... вдруг сзади кто-то прикладом ударяет полковника по голове, и он, не издав ни одного звука, падает на землю... «Убийцы!» — проносится крик — «Убийцы! Убить их!».