Вероятно, никто из нас не видел поля сражения собственными глазами. Но мы слыхали о нем от других и читали у других о том, каково было поле сражения в 70—71 году; словно собственными глазами мы видели, как гранаты разрывали человеческие тела. И мы знаем также, что тогда, сорок лет тому назад, несмотря на то, что пушки и ружья были менее усовершенствованы, чем теперь, на поле чести осталось более ста двадцати тысяч трупов. Какой процент жизней унесет нынешняя война? Теперь выступят такие громадные полчища, каких никогда еще не видел мир. Одна Германия выставляет более шести миллионов солдат. Почти столько же выдвинет Франция. Невольно является мысль, не была ли война 70—71 годов только стычкой передовых отрядов? У меня начинает кружиться голова, когда я представляю себе эти полчища людей. И когда я мысленно вижу, как они надвигаются друг на друга, у меня захватывает дыхание.
Разве мы не того же рода и племени, что и наши отцы?
Неужели все оттого, что жить нам дано только раз? И разве мы так уж цепляемся за эту жизнь? Разве отечество нам не дороже, чем эта короткая жизнь?
Вероятно, среди нас мало таких, кто верил бы в воскресение мертвых; кто верил бы, что наш изуродованные тела воскреснут для вечного блаженства. Не верим мы и в то, что наш небесный отец будет радоваться, глядя, как мы сеем смерть и погибель и что в ином лучшем мире он заговорит с нами не так, как с братоубийцами. Но мы склоняемся пред железной необходимостью. Отечество зовет нас, и мы, как верные его сыны, следуем его зову, от которого некуда бежать.
«Отныне мы принадлежим отечеству», — так только что воскликнул майор, прочитав нам военный устав. И вот начинается.
Уже окружной фельдфебель проверил и скрепил списки. Уже нас выстроили в четыре ряда, и мы длинной шеренгой маршируем по казарменному двору. Еще сегодня мы снимем гражданский сюртук и облечем наши тела в новую оболочку. Еще сегодня мы превратимся в солдат.
В нашей жизни теперь все идет быстро.
На другой день после обеда рота упражняется на казарменном дворе. Мы лежим на животах и учимся прицеливаться и заряжать, ружья лежа.
Я держу перед собой ружье.
Впереди, на стене казармы, нарисованы круги, груди, головы, служащие для нас мишенью. Триста метров расстояния. Я «беру на прицел» и спускаю курок. «Стрельба в полулежачем положении». На этот раз заряд не пропал бы даром.
Сколько пачек патронов придется мне расстрелять?
Попадет ли из них хоть один в цель?
Если всякий из тех миллионов, что выступают против врага, расстреляет около ста патронов, и из этих ста попадет хоть один в цель, то... то тогда — и я невольно усмехаюсь, делая свое простое вычисление — то тогда ведь, вообще, никто не вернется назад. Веселая задача!
Щелк!
Я выпустил пятый патрон.
Я засовываю новую пачку зарядов для пробной стрельбы.
Как все это делается просто и уверенно. Одна-две секунды — и пять патронов сидят на месте. Каждый из них, когда понадобится, может пробить шесть человек, может пройти чрез колья и деревья, чрез насыпи и каменные стены. Почти не существует прикрытия, спасающего от этого изящного оружия, от этого острого дула.
Какое чудо искусства это маузеровское ружье! Как люди были жалки в 1870—71 годах со своими трескучими игольчатыми ружьями. В нужный момент в их распоряжении была только одна бессильная пуля, а после выстрела следовала каждый раз долгая возня с новым зарядом.
И все же война дала много больше ста тысяч трупов немецких и французских солдат.
Сколько трупов оставит после себя эта война? Если даже на поле сражения останется каждый пятый из людей, а второй вернётся домой калекой, — как велика в этом случае будет жатва?
Огромные пространства земли покрыты в настоящий момент лежащими солдатами, и у них всех в руках блестят ружья. Они направляют смертоносные дула друг против друга и упражняются в искусстве попадать в самое сердце.
А позади них выдвигаются пушки. Канониры соскакивают и возятся около лафетов. Вот они уже направлены, и тысячи черных жерл глядят на небо, вселяя в душу какое то жуткое чувство.
Однажды, когда мы вступили в лагерь для упражнения в стрельбе, нам пришлось наблюдать стреляющую в цель батарею. Пушки уже были сняты с передка, и все было готово для стрельбы. Офицеры смотрели в подзорные трубы вдаль. Мишени еще не было видно. Мы все напряженно глядели в поле, предназначенное для стрельбы, где с минуты на минуту должно было что-то показаться... Вот... там ... позади ... далеко ... что-то движется...
Раздалась команда.
Лейтенант указывает правой рукой на скачущую цель. Выкрикивается расстояние, канониры прицеливаются и —
«Внимание! Первое орудие — пали!».
И ядро уже летит, и мы на одно мгновение чувствуем, как железо со свистом прорезывает воздух. Раздается треск, ядро разорвалось в тысяче метров от нас позади подъезжающей кавалерии и рассыпалось свинцовым дождем над голубой мишенью. А за первым следует второе, третье, четвертое, пятое, шестое орудие.