Следующая цель находится на расстоянии 1500 метров. Снова направляются орудия, и снова летит это диковинное ядро и совершает отмеренный ему путь. Нельзя было не поражаться, когда оно само собой останавливалось в воздухе и разрывалось. Казалось, что каждый из этих железных цилиндров обладает разумом, что в нем сокрыты жизнь и сознание — так уверенно все они находили свои места.
Когда батарея кончила стрельбу и уехала, а предостерегательный сигнал был спущен, мы отправились в поле. Там лежали обстреленные группы изображавшие мишень, засыпанные по очереди шрапнелью — головы, корпуса, отдельные члены — все перемешалось — не было ни одной непродырявленной фигуры. И мы стояли и удивлялись точности и меткости орудий и в жутком молчании думали об иной мишени, чем эти куклы из дерева и тряпок.
Владеют ли наши враги такими же совершенными в смысле точности машинами? С каждым днем техники изобретают и сооружают все новые чудеса в области механики. Производство военных машин достигло гениального совершенства, художественной законченности. Двести сорок ядер и более в минуту! Разве не чудо техники — подобное орудие-машина! Его приводят действие, и оно выбрасывает ядра, более частые, чем дождевые капли. И автомат, как голодный зверь, скалит зубы, пожирая все на пути. Он направлен как раз в середину человеческих тел и сразу обстреливает всю боевую линию. Кажется, что смерть бросила свою косу в старое железо, что она превратилась в машину. Рожь уже не жнут руками. Даже снопы уже вяжет машина, — и миллионы наших трупов им также придется зарывать в землю могильными машинами.
Проклятье! Я не могу отделаться от этой отвратительной мысли. Все снова она появляется. От мелкого производства мы перешли к крупному. Вместо ткацкого станка, за которым работали руки, теперь гудит фабричная машина. Прежде нас ждала бы рыцарская смерть, смерть честного солдата, —
Вот что, вот что мне претит! Нас препровождают от жизни к смерти техники и машинисты. Как в крупном производстве выделываются пуговицы и булавки, так теперь производят посредством машин калек и трупы. Почему вдруг ужас охватывает меня? Я с необыкновенной ясностью ощущаю, что это безумие, кровавое безумие подстерегает нас. Проклятье! Я должен перестать раздумывать, а то я сойду с ума. К оружию! Враг перед тобой! Разве мы не сойдемся грудь с грудью? Что за беда, если теперь оружие стало лучше попадать!
Прицелиться, метить в самую грудь.
Но кто это в сущности предо мной?
Кого я хочу застрелить? —
И снова я вижу себя в тот дивный летний день на французском вокзале и снова я выглядываю из окна. Чужая страна и чужие люди. Настала минута отъезда. Уже начальник станции подает знак. И вот старушка-мать протягивает руку к окну, и молодой цветущий человек, отъезжающий вместе с нами, берет эту увядшую руку и поглаживает ее, а у старушки бегут по щекам тяжелые материнские слезы. Она не говорит ни слова. Она только смотрит на своего сына, а сын смотрит на свою мать. И это является для меня как бы откровением: французы могут плакать. У них все точно также, как и у нас. Они плачут, когда расстаются. Они любят друг друга и страдают. И когда поезд отошел от станции, я долго еще смотрел в окошко; при виде старухи, такой покинутой, стоявшей на платформе и неподвижно глядевшей вслед убегавшему поезду, я невольно вспомнил свою мать. Ведь это я сам только что прощался с матерью; ведь там на платформе стоит и плачет моя собственная бедная старушка-мать. В воздухе развевались платки. Отъезжающие махали руками, и я также замахал рукой, посылая свой прощальный привет. Ведь я не чужой им, я — один из своих...
И я снова прицеливаюсь и мечу в самый центр мишени.
Я не хочу больше мучиться от этих мыслей.
Мне кажется, что цель приблизилась ко мне.
И вдруг мне кажется, что голубая фигура выступила из белого четыреугольника. Я не свожу с нее глаз. Ясно вижу я пред собою лицо. Я держу палец на скобе и нажимаю собачку. Отчего же я не стреляю? Мой палец дрожит... вот! вот! я узнаю лицо! Это молодой человек из Нанси, прощавшийся со своею матерью!
И вдруг соскакивает пружина, и я весь содрогаюсь от ужаса, — ведь я выстрелил в живое лицо. Убийца! Убийца! Ты убил у матери единственного сына! Ты — братоубийца!
Я отправляюсь. Собираюсь с духом. Убийца?
Глупец! Фантазер!
Ты солдат!
Солдаты уже не люди! Дело идет о родине!
И я спокойно прицеливаюсь во врага. Не попадешь ты в него, попадет он в тебя.
«Стрельба в полулежачем положении».
Я лежу в кровати и медленно считаю до ста. Вероятно, уже близка полночь, а я все еще не могу заснуть.
Комнату потрясает громкое храпение. Они лежат направо и налево от меня, а если я переворачиваюсь на спину, то вижу над собой нижнюю сторону деревянной кровати, так как все пространство у стены, от дверей до окна, занято кроватями, а над каждой нижней возвышается вторая — верхняя. И на каждой кровати лежит спящий солдат.