От времени до времени кто либо из них поднимает возню и переворачивается тяжело на другой бок.
Позади у окна кто то бормочет во сне. Вдруг он кричит громким голосом: «Это не я! Не дотрагивался я даже до проволоки. Вы думаете, я — мошенник!».
Это звучит так естественно, будто происходит наяву. Я хочу окликнуть его. Но вот опять уже все смолкло, и я прислушиваюсь, что будет дальше. Но он молчит, и сон его продолжается. Он все еще видит себя в мастерской, а между тем ведь завтра его отправляют на войну.
И ничего кругом, — кроме спящих и храпящих людей.
Лежит ли кто нибудь в казарме с открытыми, как у меня, глазами, неподвижно глядя в мрак грядущего?..
Мои мысли переносятся к моим. Спала ли она в эту ночь? Думает ли она обо мне?.. Как маленький?.. У него как-раз прорезались зубки. — Нехорошо так рано жениться. Если идешь холостым, то лучше. — Будет ли война продолжаться долго? Кое-что мы скопили про черный день. Но что значат такие пустяки при нынешней дороговизне? Пособие, выдаваемое жене и детям, так ничтожно, что его еле хватит заплатить за квартиру. Где она достанет денег, когда заберет все из сберегательной кассы? Ей придется заняться шитьем. Но что, если вместе с нею за шитье примутся еще сотни тысяч? Тогда ей придется начать какое нибудь дело, открыть торговлю зеленью. Но что, если сотни тысяч откроют лавки?
О ваших женах и детях заботится государство: так вчера нам читали в приказе по полку. Но не следует сразу предполагать самое худшее. Ведь война может скоро кончиться. Быть может, дело не дойдет даже до крупных сражений. Быть может, они еще одумаются и пойдут на мировую.
И у меня на душе снова становится легче. Я мысленно вижу себя опять за конторкой, пишущим накладные. Смотрю на часы. Скоро; еще несколько последних росчерков пера, и я поспешно откладываю его в сторону. Я вешаю на гвоздь свою конторскую куртку. Теперь скорее переодеться — и к выходу! На 18 улицу! Дора ждет уже меня с ужином. Вот уж и мост городской ратуши с двумя большими трехрукими фонарями. Кто же это стоит там у перил и неподвижно глядит на канал? Какая то женщина. Она, видимо, выбежала только-что из кухни, так как завязка от ее фартука в беспорядке свесилась к земле. Внезапно ее юбка с красными полосами начинает мне казаться удивительно знакомой. Когда я подхожу к ней, она бесшумно поворачивается и смотрит на меня большими глазами.
— «Дора! это ты?»
Она опускает свое залитое слезами лицо и беззвучно говорит про себя:
— «Они застрелили моего мужа!»
— «Но, Дора!» — кричу я в испуге и у меня мелькает мысль, что она заболела — «Дора, ведь я здесь! Разве ты меня не узнаешь?»
Но она качает головой и, безутешная, отворачивается от меня и уходит, словно чужая.
«Дора!» — кричу я, — «Дора!» И я протягиваю руки к ее исчезающей фигуре. Меня душат рыдания.
И я вскакиваю — и сижу, приподнявшись на своей кровати. Через окно доносится протяжный сигнал, означающий, что сейчас придут нас будить. Утренние сумерки глядят сквозь оконные стекла.
Значит, я все же задремал, и мне приснился нехороший сон. Но у меня нет времени размышлять о нем — по коридору уже раздаются шаги. По плитам стучат подбитые гвоздями сапоги. Дверь широко открывается.
«Вставать!»
Кричит звонкий голос. Это дежурный унтер-офицер. Он уже у следующей двери. И зевая и вытягивая руки, поднимаются с кроватей заспанные люди и зябко натягивают брюки. Невесело потягиваются они, пока не раздается второй, более приятный утренний сигнал:
«За кофе!»
Сигнал этот вливает бодрость и жизнь в людей с пустыми желудками.
„Из города сейчас мы выступаем,
Мы матери с отцом привет свой посылаем,
Когда опять сойдемся с ними мы?
Когда опять сойдемся с ними мы?
Где вечный мир!“
(Старая солдатская песня)
Мы уже стоим — готовые к выступлению — на казарменном дворе. Мы сложили ружья и отошли в сторону. Сегодня никому и в голову не пришло посмотреть, в порядке ли наша форма. Все делается быстрым темпом.
«К ранцам!»
«Надеть!»
Каким, тяжелым кажется ранец, когда его держишь в руках, а между тем, когда его наденешь на плечи, тяжесть не так заметна.
«Ружья разбирай!»
«На плечо!»
Команда полковника звучит так же молодцевато, как если бы мы собирались на парад. И, словно собираясь на парад, мы протягиваем руки к железному оружию, и стучат приклады.
«Группами направо — марш!»
И по четверо мы делаем короткий поворот направо.
«Пятая, шестая, седьмая, восьмая рота!» — выкрикивает майор, стоящий посередине.
Мы — восьмая рота и примыкаем к седьмой. Ворота казарменного двора открылись. Мы выходим из них. Мы идем церемониальным маршем и растягиваем шаги, стучим ногами по мостовой.
«Вольно!»
И ноги наши теряют свою напряженность, и мы идем уже дальше обыкновенным, естественным шагом.