Слышно похрустывание куриных косточек под колёсами, когда я отъезжаю от тротуара, треск тонких грудок под дешёвыми протекторами, обычно я спихиваю их в водосток, если только ещё нет десяти, когда мне надо к одиннадцати в Суиндон. Курица, похоже, жарится с гормонами, секретный рецепт Полковника, он всегда кладёт специальные добавки из таблеток, когда готовит еду. Автострада свободна, и я вдавливаю ногу в пол, вонь помоев остаётся справа, кости такие хрупкие, что превращаются в месиво раньше, чем я на них наезжаю. Интенсивное фермерство и их корпоративные заказчики — отбросы нашей планеты. Фиг с ними, с драг-дилерами и грабителями банков, ворами, и карманниками, и несовершеннолетними угонщиками, лучше расправьтесь с теми. Сегодня в Кентукки повышибают стёкла — хороший способ снять напряжение и вернуть долг обществу. Я тянусь и хватаю кассету, сую её в магнитолу, чтобы заткнуть напыщенную корову, которая вещает по радио про футбольных хулиганов. Нет ничего хуже, чем блеяние медиа-элиты.
Когда-нибудь эту автостраду замостят бетоном. Долина Темзы — большой массив домов и торговых площадей, новые жилые площади питаются за счёт минимаркетов на станциях техобслуживания, супермаркетов, больших парковок и торговых аллей, многочисленных кинотеатров и точек фастфуда. Раньше вокруг замков правителей строили городские стены; теперь — трассу М25. Мы идём к американской модели, расширяем шоссе и экономим на общественном транспорте, разворачиваемся, всё больше и больше людей выгнано из Лондона деньгами. Может, белых лондонцев больше за пределами М25, чем собственно в Лондоне, от Маргейт до Милтон-Кейнс, от Саутэнда до Рединга. Жизнь обдирается до костей, ещё один вид заводского фермерства, но если есть люди, жизнь будет цвести. Эту нехитрую истину ублюдки у руля не понимают. Они проповедуют издали, рассказывают, что у нас нет культуры, что наше сознание омертвело; мы стоим в строю, руки на плечах впереди идущего, впечатываем шаги в землю в бессмысленном едином ритме, свихнулись на Е-номерах[34]. Они не врубаются.
В наши дни большой бизнес заказывает шоу откровеннее, чем когда-либо, и политика, на которой я вырос, давно мертва. Мечта работать, чтобы жить и занять место в великой схеме событий, пошла прахом, годы падения финансового благополучия наполнили канаву около моей квартиры гниющими костями. Гарантия занятости — тоже в прошлом, у этих успешных людей заложено всё вплоть до трусов, кредитные карты стремятся собрать все долги жизни по каталогам, за покупку одежды и платежи по счетам; и всё равно, если она есть, считай, повезло, отставших смывает за край. Меньше разницы между партиями, чем прежде: Новые Лейбористы вышагивают по престижным районам Лондона со своими братьями-Тори, высмеивая всяких из Ислингтона, Кэмдена, Баттерси, Клэпхема с их тупыми тематическими пабами и ресторанами. Перемена хитрее захватывает и подавляет, а вопяки, ведущие шоу, кичатся богатством и силой, как всегда.
Обычный человек изолирован, ему объяснили, что ему никогда ещё так хорошо не было; и слишком многие из нас наклоняются и достают пальцами до носков, а прекрасно одетые представители истеблишмента наносят смазку и медленно входят, вкрадчиво ебут нас и переходят к следующему вылупившемуся клиенту. И появляется раздутое ощущение нашего места в обществе, мы принимаем государственные ценности, верим, что мы лучше соседа, что мы — другой социальный класс, стоим выше на лестнице, с лишней десяткой в кармане, и в доме, который принадлежит банку, а не муниципалитету. Классический приём: разделяй и властвуй. Британия — постиндустриальное общество, но образ обычного человека застыл на зернистой чёрно-белой плёнке, пыльные колонны голодного похода Джарроу и чёрное от угля лицо йоркширского шахтёра, довоенные оборванцы Восточного Лондона и босоногие крестьяне Сомерсета, прикованные к ручкам плуга. Тяжёлая индустрия пришла и ушла, зелёные поля Англии тонут в инсектицидах. Протестующие ездят туристическим классом, а шахты затоплены. Ист-Энд перенесли в Эссекс, и крестьяне смотрят цифровое телевидение.
Тех, кого раньше называли подлецами, теперь масс-медиа зовёт штрейкбрехерами, и Народная Палата провела закон, по которому судьи могут контролировать фонды профсоюзов.
