Я глубоко вдыхаю и погружаюсь под воду, разворачиваюсь и плыву вглубь, тянусь руками и напрягаю мускулы, насколько их хватает, правильно работаю ногами, как лягушка с выпученными глазами и раздутой шеей, лягушат ловят в лужах и распинают в рамке протыкают проводами посылают электрические сигналы одиннадцать в общественном клубе немолодые женщины стучат карандашами по бокалам лагера потрошат лягушачьи лапки и протыкают маленькие сердечки разорванные камеры сочатся кровью банки наполнены икрой превращающейся в головастиков большие пузыри растут и растут а мы сидим и смотрим как они плавают в банке пытаются убежать становятся больше день ото дня всё осталось позади всё глубже и глубже и когда я достаточно глубоко переворачиваюсь головой вверх приготовился, раз-два-три-четыре, выдыхаю воздух из лёгких медленно и верно и когда дошёл до конца думаю что не выдержу не смогу выдыхаю изо всех сил задыхаюсь доля секунды и я вдыхаю воду и открываю глаза затишье перед потопом глаза затуманиваются я смотрю на свет в конце туннеля изломанный и разрушенный он тянется через все годы если бы я не выдержал и всплыл стояла бы летняя ночь и Майор на берегу канала ждал бы чтобы помочь и взрыв наслаждения я понимаю что это мой второй шанс и Смайлз ещё жив и я могу повернуть ход вещей шанс изменить историю и стремительно как вспышка быстрее счастья приходит ужас осознания невозможности не получится и нет второго шанса стрелки часов не пойдут вспять рот распахнут и вода врывается давление в голове растёт я помню как оно бывает когда Уэллс бросил нас в воду и мы не могли выбраться момент когда понимаешь что умрёшь думаешь что уже считай мертвец но я знаю время пришло и это конец всего поэтому я никогда не слушал телевизор и радио когда был молодым не интересовался спорами вокруг жизнь суть то что я видел и голоса становятся громче от них никуда не деться мы со Смайл-зом сидим в вокзальном кафе притворяемся что в чашках ещё есть чай потому что в карманах пусто и он рассказывает что станет папой и пока он жалеет себя девушка которую он поимел носит Люка в животе ребёнок вцепился в стенки утробы другого ребёнка он был вероятностью а теперь он парень избитый ублюдком он провёл лучшие годы жизни в приюте а Уэллс живёт — жил — на свободе я чувствую лагер в животе дешёвое пойло из общественного клуба специальный лагер лайт и горькие сырные рулеты на прилавке месиво из резаных томатов сок течёт сквозь хлеб струйка лагера по бокам кружки и брызги на стене стоянки вспышки в голове русская проводница обнажена мы едем через весь мир местная девушка отворачивается от зеркала милая женщина и мои лёгкие готовы взорваться стою на дне канала подмётки десятидырочных мартенов тащат меня вниз я столько работал ради этих ботинок делал полки для этой мудацкой обезьяны он считал меня дерьмом я вырвался оттуда стал работать на себя я тону раздуваюсь распухший труп это настоящее как тогда я боролся за жизнь с собственным братом пуповина скрученная в материнских водах мой близнец запутался в собственной пуповине и на этот раз я отказываюсь от борьбы хочу умереть с ним чтобы у обоих не было имени отправиться в печь вместе и ладно Смайлз а вот моя собственная плоть и кровь но я должен умереть чтобы всё было правильно нож входит в Уэллса и прикол в том… это был не я… я правда не расчленял его, временное помешательство и попытка самоубийства, я не псих, я ничего не делал, не хотел его убивать, просто сделал то, что считал правильным, разновидность правосудия, я отталкиваюсь тянусь рвусь на поверхность каждую доли секунды думаю, что почти сдался перед глазами пятна.
Лёгкие требуют кислорода с хрипом глотаю воздух плыву назад, кашляю, выблёвываю воду, ищу протянутую руку, её нет, во второй раз пытаюсь сам, лежу на длинной траве, острые лезвия пронзают голову, отхаркиваю воду, пытаюсь отдышаться.
Облака разлетаются, и прорывается свет. Солнце накрывает меня и согревает кожу. Я смотрю на длинный след самолёта в небе. Дыхание успокаивается, постепенно прихожу в норму. Ищу в воздухе мелодию, тишина. Музыки нет. Люди быстро забывают, а мне надо запомнить, что я чувствовал в канале. Воспоминания гаснут, я убил человека или думал, что убил, но я его не резал. Ничего не понимаю. Надо вспомнить, что он делал, если я хочу и дальше чувствовать себя человеком. Надо знать, что ты всё сделал правильно. Жизнь слишком хороша, чтобы отказаться от неё, а вдруг в небесах нет музыки, если надо вечно гореть в аду, чтобы услышать приличную мелодию, жить рядом со Сталиным, Гитлером и этим пиздоблядским говнюком Мао, и транссибирский экспресс за тобой не приедет. Быстро одеваюсь, пока та женщина не вернулась и не увидела меня, а то напряжётся и вызовет полицию, пошлёт за водолазами и соцработниками, приедут люди в белых халатах, шприцы наполнены, иглы готовы.
