Прохожу мимо полицейского участка, пытаюсь вспомнить, сколько раз меня сажали в обезьянник. Однажды за драку перед пабом. В другой раз меня остановили и забрали за спид в кармане. Однажды — за то, что бросил кирпич в окно банка. Последний раз забрали за нарушение общественного порядка, к этому добавился ущерб собственности, я выплачивал штраф по десятке в неделю. Драка, за которую меня посадили. Апофегей идиотизма уже забылся, глупые доказательства, тупые копперы, переживающие из-за безвредных наркотиков, я улыбаюсь, вспоминая окно банка, годы кирпичей, суперклея и мелкого вреда. Не могу вспомнить, сколько раз меня штрафовали. По фиг. Мне поебать, поворачиваю, иду по улице, движение заблокировано ямой в асфальте, люди собрались вокруг убогого землекопа, трясущегося с отбойным молотком, куски бетона летят по улице, голова изрыта воронками, толстые изолированные кабели, в них такой вольтаж, что может сжечь человека до костей, проволока под кожей, вены на костях, тянутся от шеи. Иду мимо, поворачиваю налево, прохожу мимо кладбища, глаза бегают, ловят движение среди надгробных плит, но я иду мимо, продолжаю прогулку. Мимо мечети, под железнодорожным мостом, вглубь, две старухи в сари на следующем мосту смотрят в канал. Они поворачиваются и уходят, а я иду дальше, нечего ждать, иду по ступенькам к лавочкам у канала.
Раздеваюсь, складываю одежду в кучу около воды. Зачем-то расправляю. Фиг знает, зачем. Ветер обдувает кожу, я остался в трусах, тёмные облака заслоняют солнце, лучи света пробиваются через прорехи в них. Свет, тьма, теплота, холод. Всё равно. Вокруг ни души. Не ловят рыбу дети, не выгуливают собак старики. Машины едут по мосту, и я вижу верхушки грузовиков, яркие пятна рекламы. Если бы у канала кто-нибудь был, я гулял бы, пока все не разойдутся, а потом вернулся бы. На воде рябь от ветра, я не собираюсь тут стоять, вспоминаю летнюю ночь, когда я был пятнадцатилетним пацаном, ребёнком, который думал, что вся жизнь впереди. Воспоминания притупились, но то чувство ещё живёт во мне, оно — часть того, чем я стал. Сажусь на край канала, дрожу, облицовка «Гранд Юниона» льдом обжигает ноги. Опускаю их в воду, до середины голени. Вода ледяная.
Толстый слой облаков закрывает свет. Я покрываюсь гусиной кожей, вижу, женщина общипывает белого петуха, тело, лишённое перьев, похоже на семечко перца, розовое мясо, которое в цивилизованной стране тушат по секретному рецепту Полковника. Люди говорят о безголовых цыплятах, а я видел одного с отрубленной головой, он бегал кругами и хлопал крыльями по земле, втаптывал душу в пыль, кровь исчезала у меня перед глазами. Такие вещи производят впечатление, влияют на то, чем ты станешь, как будешь себя вести, увидев ребят, построенных перед китайским вокзалом, с табличками на шеях. Наверно, после того, как я вылез из канала тогда, давным-давно, я уже никогда не был прежним. Мир сейчас был другим, всё стало ярче. Изменились цвета, запахи, мои ощущения. На скамейке напротив стояла банка «Колы», лого на ней медленно ржавело, меняло цвет и распалось в золотую ржавчину.
Встаю, опускаюсь в канал. Ледяная вода накатывает волнами, шок поднимается от пяток до затылка, бьёт в мозг. Я двигаюсь дальше, медленно, ещё рано нырять, чуть позже, плечи погружаются под воду, как меня учили в детстве, голова над водой, работаю ногами. Выплываю в середину канала, медленно плыву брассом, как лягушка. Мои движения легки, я вижу тысячи крестьян, выстроившихся в Китае поутру, перед рассветом, одетого в зелёное и голубое Председателя Мао, он занимается тай цзи с партийными чиновниками, командует через громкоговоритель, те же мудаки — по всему миру, куда ни приедешь, будь ты коммунист, фашист, анархист или демократ, всегда найдётся дрочила, который будет говорить тебе, что делать, как думать, объяснит, что лучше, чем сейчас, тебе никогда не было, и хуже не было, разница в подходе зависит только от его способностей к демагогии. Вижу лица китайских крестьян, достаточно умные, чтобы хранить мир в душе, спокойно обманывать власти, выживать на этом пути, держать рот на замке, ничем не выдавать себя.
Доплываю до середины канала, несколько секунд болтаюсь там, смотрю на поверхность воды, гладкую и серую. Канал недавно чистили, но он ещё мертвее, чем в прошлый раз. Обычно тут постоянно плавали, когда был бум на кирпичных заводах, везде были духовки и печи, интересно, они ещё стоят, может, их сровняли с землёй, построили что-нибудь, это было задолго до моего рождения, лошади тянули баржи, ломая спины, мечтали оказаться на поле, работали на износ, их продавали живодёрам, убивали на корм собакам, копыта размалывали и превращали в желе. Я чувствую слизь на воде, хотя её давно уже нет, всю тину давно убрали, но водой на конце Рукава Слау ещё не пользуются. Здесь ничего нет, ни тины, ни жизни, всё выдрано с корнем, и когда я прислушиваюсь, не слышу ничего, кроме шума машин на дороге. Даже лягушки не квакают, им негде тут жить. Момент настал.
