Хочу схватить его за глотку и вытрясти наглость из его выебонистой головы, по приколу измордовать его, но вместо этого лезу на свою полку, лежу, пялюсь в потолок. Я любовник, не воин. Я повторяю это себе, три или четыре раза, и сам начинаю верить, хотя не занимался любовью с самого Гонконга. Знаете ли, когда ночуешь в общагах, пытаешься сэкономить каждый юань, то симпатичные девушки к тебе не липнут. По большей части — хиппушки, но мне такие никогда не нравились. Я, конечно, за равенство, но панкушки мне больше по душе. Нет ничего лучше крашеной блондинки в виниловой мини-юбке, на высоких платформах и в чулках в крупную сетку, с толстым слоем краски вокруг сияющих глаз. Жынтыльмены говорят, что это блядский внешний вид, мол, не хватает вкуса, но здесь, в реальном мире, порноактрисы — длинноволосые кукольные цыпочки в кожаных ремнях и с отличным загаром, кокаиновые пылесосы из Майами против алкашей Британии. Это стиль мышления, что мейнстрим всегда прав, независимо от сути, что правота зависит от стоимости штанов и качества причёски. Форма превыше содержания. Старая история. Потолок вагона в четырёх футах над моей головой, вытягиваюсь, чтобы было удобнее. Я сам по себе, спрятался в тихом уголке. С глаз долой — из сердца вон. Проваливаюсь в ритм поезда, наконец, расслабляюсь, лежу, подбираю слова, рифмы, песни, вспоминаю и выбираю. Я могу любые слова подогнать под звук поезда, длинная строка тихого перестука длиной до самого Урала, и дальше в Англию. Меня затягивает всё глубже, но голоса внизу возвращают меня в реальность. Я устал, голова забита картинами и историями. Мужской и женский голос говорят на немецком, не понимаю. Сажусь и лезу в рюкзак, роюсь в кассетах, завёрнутых в полотенце, двухдолларовые бутлеги из ларька у Дворца Чунцина. Сую наушники в уши, ставлю «Talking With The Taxman About Poetry» Билли Брэгга, мотаю до «Ideology», идеальная песня для Китая с его диктатурой пролетариата, хотя и записана в Англии. Дворовая гитара нанизывает душу на струну, английский выговор придаёт музыке ещё энергии. Хочу поставить «Levi Stubbs’ Tears», только это не песня, прямо мелодрама, про девушку, которая женилась до того, как получила право голоса. Я вижу лицо девушки, с которой гулял в школе, долгую секунду не могу вспомнить, как её звали. Она тоже вышла замуж очень рано. Звали её Дебби. Музыкальный автомат в голове переключается на песню «Specials» «Тоо Much Too Young». Интересно, как у неё там дела. Отматываю назад, на «Ideology».
В поезде человек десять людей с запада, все в нашем вагоне, заперты, как Смайлз, когда мы отвезли его в больницу в машине Тони. Воспоминания о той поездке спрятаны глубоко, но я знаю, что они живы, и что мне скоро придётся с ними столкнуться. Койка мягкая, заснуть будет проще, чем в китайских поездах, где сидения твёрдые, как камень, и стоит постоянное бульканье людей, собирающих харчки в рот, так что к утру пол покрыт слизью. В шесть утра загорается свет и начинаются пропагандистские вопли из колонок по всему поезду, пронзительный визг идеологии. Точно так же было, когда я жил в Сяхэ, только там нравоучения звучали весь день, громкоговорители на столбах вдоль центральный улицы, чуть больше, чем на гоночном треке. Коммунисты поучали намешавшихся в Сяхэ этнических мусульман, чьи корни уходят в Старый Шёлковый Путь, местных тибетцев и Хань, которых сюда привезли по приказу правительства, чтобы изменить расовый состав местности. Вроде бы никто не слушал, но голос всегда звучал, резкий шум на заднем фоне. Хань жили на одном конце Сяхэ, у грязной автобусной остановки, в бетонных бараках, мусульмане — в центре у рынка, в старых кирпичных домах с деревянными верандами, тибетцы — на другом конце города за монастырём, в глинобитных хижинах с вырезанными дверями. На пастбищах, дальше по долине, были кочевые тибетцы, живущие в палатках.
