Я продолжил обход, размышляя, почему Парсонс отправил конверт Боните на киностудию, вместо того чтобы просунуть ей под дверь номера или оставить на ее имя на стойке регистрации. Потому что в отеле все сразу становится всем известно, вспомнились мне слова Донована. По какой-то причине Парсонс тщательно скрывал свои отношения с Бонитой и не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что она получает от него корреспонденцию.
Завершая обход, я направился в ресторан, где планировал получить чашку кофе до того, как бар закроется. В «шахматном алькове» я увидел генерала Аксакова и мистера Доббинза, которые сидели в креслах и с мрачным видом цедили свои золотистые напитки.
– Сегодня без карт и без шахмат? – осведомился я.
– Черт знает что, – пыхнул трубкой Аксаков. – Мы договорились со Спенли на реванш, а он до сих пор не явился.
– Может быть, его сестра себя плохо чувствует? – предположил я.
– Но он бы тогда предупредил, а, молодой человек? Это вежливость аристократии. Так меня воспитывала, во всяком случае, моя мать, княгиня.
– Я постучал ему в дверь, как всегда делаю, – развел руками Доббинз. – Хьюго не отозвался, тогда я решил, что они начали партию раньше.
– Может, позвонить ему?
Доббинз замялся, чувствуя, что ввязался во что-то, нарушающее его привычный распорядок вечера. Наконец он отложил газету, поставил бокал на столик и направился к стойке регистрации, попросив соединить его с 502-м номером. Я остался в фойе, вновь вглядываясь в площадку у лифта и проход к ресторану. Сейчас светильники работали еще на полную мощность, но я все равно не видел места, куда мог бы прошмыгнуть ночной незнакомец.
– Не отвечает, – Доббинз вернулся в свое кресло и вновь зашуршал газетой. – Может, отложите партию на завтра, генерал?
– Черт знает что! – Аксаков с тоской посмотрел на шахматную доску. – Этот отель катится ко всем чертям. Я иду спать. А потом выскажу Спенли все, что о нем думаю.
Аксаков допил бренди одним глотком, смачно крякнул, вытер усы и с заметным усилием выдернул свою тушу из кресла.
– Как я понимаю, вчерашняя ночь была без происшествий? – с вежливой улыбкой осведомился Доббинз, делая маленький глоток из своего бокала.
– Да, – рассеянно ответил я. – Скажите, сэр, а часто мистер Спенли-Эвертон пропускает шахматные партии?
– Вообще-то ни разу, – задумчиво ответил Доббинз. – Как я понимаю, с болезнью сестры шахматы с Аксаковым и наши встречи за бриджем – едва ли не единственный вид вечерних развлечений, которые он может себе позволить.
– И леди Карлайл в любом случае должна быть в номере. Почему же она не подходит к телефону?
– Вы думаете, что-то случилось? – обеспокоено спросил Доббинз.
– Леди Карлайл явно не здорова, а ее брат наверняка нашел бы способ сообщить Аксакову, что сегодняшняя партия отменяется, если просто не хотел играть. Неплохо было бы проверить, в порядке ли они.
– Но… горничные уже ушли. Конечно, ключ от их номера есть у Шимански. Но это так… неловко. Что мы ему скажем? Что Хьюго опоздал на полчаса на партию в шахматы? А вдруг они просто оба заболели и сейчас спят? Погода стоит довольно мерзкая, а Лайла с Хьюго любят проводить время на крыше, особенно в дождь. Говорят, что такая погода напоминает им Англию.
– Кстати о крыше. Может, вы могли бы подняться на нее из своей мансарды и посмотреть, что у них происходит?
Доббинз посмотрел на меня в таком ужасе, как будто я предложил ему прошвырнуться по борделям.
– Я…я… не знаю, где вы работали раньше, и что входило в ваши обязанности гостиничного детектива. Но в «Гарнете» мы не шпионим за соседями.
Доббинз был так потрясен, что забыл про свою газету и, пошатываясь, направился в бар, чтобы, видимо подкрепиться чем-то посильнее хереса.
Я поднялся на лифте на пятый этаж и постучал в номер 502.
– Мистер Спенли-Эвертон. Леди Карлайл!
– Что происходит? – из другого конца коридора показались супруги Альварес. На Гленде было домашнее платье, а Джо был одет в джинсы и футболку. – Мы хотели сегодня устроить тихий семейный вечер. А вы тут начинаете барабанить в дверь.
– Вы видели сегодня, чтобы Спенли-Эвертон или его сестра уходили вечером из номера? – спросил я.
– Эти стариканы? Да мы их вообще не видим. Спят, наверное.
Двери лифта раскрылись, в коридоре показался Доббинз в сопровождении управляющего. Я понял, что скандала уже не избежать.
– Мне кажется, вам лучше открыть эту дверь, сэр, – обратился я к мистеру Шимански. – Леди Спенли-Эвертон больна, и я беспокоюсь, что никто не отзывается на стук.
Шимански несколько секунд подбирал слова, потом вздохнул и молча достал свой ключ, открывая дверь. Прихожая, гостиная и спальня были погружены во тьму.
– Хьюго, извини, – Доббинз сделал шаг вперед, но я оттеснил его.
– Лучше ничего не трогайте, сэр. Оставайтесь все в коридоре.
