Ничего не происходило, Нюрка не выходила на связь (я еще не знал, что она беременна), я ничего не делал. Казалось, так может длиться вечно, но постепенно что-то прорастало в сознании. Интуиция подсказывала: не надо никуда лететь, не надо ничего делать, сиди в гостинице – жди. Наверное, поэтому я позвонил однажды дежурному по этажу:
«Ямаха» нужна.
Дежурный меня уважал (кормился при мне), откликнулся сразу:
– Это мотоцикл, Андрей Семеныч?
– Какой к черту мотоцикл? По номеру на нем гонять? Гитару.
– Не уверен, что мы располагаем гитарой, но для вас, Андрей Семеныч… Конечно, решим проблему…
– Сколько времени понадобится?
– Может, полчаса?
– Это много, – предупредил я. – За полчаса я могу напиться.
– Мы успеем, Андрей Семеныч.
Наверное, мальчики дежурного уже мчались к знакомым музыкантам. Попроси я мотоцикл, мне и мотоцикл втащили бы в номер. В сущности, так и должно быть в жизни… Бросив трубку, я молча прошелся по комнате, вынул из бара начатую бутылку и снова потянулся к телефону, собираясь заказать ужин.
В этот момент раздался звонок.
Я даже не ожидал, что так быстро схвачу трубку, на это движение у меня ушла какая-то доля секунды. Я был совершенно уверен, что звонит Нюрка, может, уже не из Парижа, может, с Кипра… Она могла. Она все могла… Это Нюрка звонит, был уверен я. Никто другой сейчас не был мне нужен. Я вдруг понял, что все наши раздоры – вздор, не в словах дело. Главное было в том, что мы чувствовали, касаясь друг друга, видя друг друга… Еще я хорошо знал, что Париж или даже Кипр все это вовсе не так далеко, как обычно считают… Я готов был заорать на Нюрку, почему это она все еще сидит в своем дурацком Париже, что там делает? Я даже рот раскрыл, чтобы заорать: «Дура!», но хорошо, что не заорал, потому что на другом конце провода раздался характерный смешок:
– Андрей Семенович, здравствуйте. Это Анатолий Борисович говорит. Дело есть. Интересное, нужное дело. Не смогли бы вы сейчас подъехать? Пропуск я уже заказал.
