Я дотянулся до пластиковой бутыли с минеральной водой, стоявшей на тумбочке. Стакан упал на пол, но мне было все равно. Я сделал несколько глотков прямо из горла и объяснил:
– Ты пришла слишком рано. Видишь, я еще не чистил зубы. Я даже поцеловать тебя не могу.
Она обрадовалась:
– А ты хочешь?
– Не знаю.
Если не хочешь врать, не ври, сказал я себе на всякий случай. А если не можешь не врать, промолчи. Смотришь, все как-нибудь утрясется… Впрочем, подумал я, с Нюркой это не пройдет… Мне было непонятно, как она попала в номер. Может, стольник сунула дежурному по этажу? Я вовсе не горел возобновлять наши прежние отношения, тем более, делить ее с кем-то.
Даже думать не хотел об этом!
Я искал, искал, но никак не находил в себе того сладкого тревожного чувства, прежде пронизывавшего меня при одной только мысли о Нюрке… Конечно, я устал. Конечно, в Ачинске были на нас наезды. Ксюшу там чуть не убили, когда он выносил нужные нам материалы с комбината. После этого я категорически запретил кому-либо действовать в одиночку, а к Ксюше персонально приставил безопасника. Команда приняла это с пониманием, потому что результаты работ были налицо, мы чувствовали, что наши тайные и явные вторжения в чужую жизнь что-то действительно меняют в жизни. Но все это, конечно, не имело никакого отношения к Нюрке. Похоже, я просто боялся объяснить себе что-то важное.
– Взгляни, бандос, что я принесла.
– Это билеты? Куда?
– В Париж.
– Когда улетаешь?
Она усмехнулась и внимательно посмотрела на меня. Никак не отпускало меня идиотское ощущение, что все это с нами уже когда-то происходило. Похоже, Нюрка тоже что-то такое почувствовала:
– Вопрос поставлен неправильно.
– А как надо правильно?
– Когда
– Петр Анатольевич тоже летит?
Мой злой вопрос она пропустила мимо ушей:
– Мы
– Чего я не видел в Париже?
Она подумала и очень серьезно произнесла:
– Меня!
И немедленно оказалась в постели.
И все было как всегда. Мне не хотелось отпускать ее. Только когда она шепнула, что в Париже мы будем совсем одни, я опять разозлился:
– Я же сказал, что никуда не лечу.
– Почему?
– Ты же не полетела со мной в Индию.
– Когда это было!..
– Для меня – вчера.
– Тебе нужны объяснения?
– Не знаю…
– Вот видишь, – заметила она вне всякой логики. – Ты даже не знаешь. – И повернула горячими ладонями мою голову: – Гляди на меня, бандос. Тебя что-то держит?… Женщина?…
– У меня нет женщины.
– Тогда что?
– Работа.
Лучше бы я этого не говорил.
– Работа!.. Не смеши… – презрительно фыркнула Нюрка. – Кто это доказал, что человек создан для работы?… Тоже мне, нашел дурочку! Адаму и Еве в голову не приходило вставать по утрам по заводскому гудку!..
– А мы Адам и Ева? – спросил я с тайной надеждой.
– Работа!.. – еще сильней разозлилась Нюрка. – Ты давно можешь купить приличный домик на Кипре или во Флориде. Ты можешь купить гражданство Австралии или Канады, забыть обо всем!.. У тебя морщинки пошли вокруг глаз и уголок рта сжат неприятно, вот тебе вся твоя работа!.. А рано или поздно ты и это все потеряешь!..
Любовь среди развалин.
Никак иначе я не мог это назвать.
Я попросту не понимал, что со мной случилось. Нюркины слова не получали во мне отклика. Раньше я отвечал на любое ее слово, на любой жест, на улыбку послушно, как камертон. А сейчас ничего. Глухо, как в Марианской впадине. Устав ругаться, мы падали в постель и обдирали шкуру друг с друга. Только постель избавляла нас от унизительных объяснений. «У тебя женщина?…» – будто какая-то женщина могла оторвать меня от Нюрки. «Ты не полетела со мной в Индию?…» – будто это могло оправдать наше состояние.
Команду я временно распустил.
Ксюша и Лазарь улетели в Энск, а Леха устраивал дела с московской квартирой. Я теперь вполне мог жить там. Это сэкономило бы немалые деньги, но оплачивал гостиницу не я, к тому же, пустые комнаты меня пугали. Еще я боялся того, что Нюрка мгновенно перенесет туда свои чемоданы, а у меня духу не хватит их выставить.
Нюрка приходила ко мне каждый день.
Она ничего не боялась. Она все разрушала. Она вела себя так, будто завтра нас вообще не будет, но при этом твердила одно и то же: улетим в Париж! улетим в Париж! – будто в этом проклятом Париже все у нас могло встать на прежние места. Я задыхался в Нюркиных нежных руках и забывал все только что сказанное. Но стоило схлынуть страсти, все унизительно возвращалось.
Из Энска звонил Лазарь.
