Человек и глобус полностью

Н а д е ж д а. Сколько смогу — сама. Ослабею — товарищи. Далеко от Якутска, а вот добралась до родных мест. Теперь дальше. Правда, немного устала, но отдыхать некогда, нельзя. Не смотри на меня, словно я обреченная.

М и х а и л. Ты, ты счастлива?

Н а д е ж д а. Да!.. А ты, как отец, хочешь прожить, зная одну свою семью? Я не упрекаю… Только не пойму: о какой семье, о каком своем счастье можно думать, когда вокруг мучают, уродуют душу и тело?.. Если ослепнуть, оглохнуть… Я люблю, Миша. Да! Петя — мой муж. Беззаконный, но любимый. А семьи у нас пока нет. Но будет. Нас разлучили в пятом году, вчера неожиданно оказались рядом. Сегодня снова расстаемся. Он — в одну сторону, я — в другую. Наверное, пройдут года, пока я опять встречу его, но я буду ждать. Не сложа руки, а делая то же, что и он. И верь ему, как я верю… А любовь наша? Велика для двоих и только капелька в людском море. Такой, значит, я уродилась…

М и х а и л. Пошли ко мне… Антона.

Надежда уходит. Входит  А н т о н.

Садись… Василий Тюрин.

А н т о н. Постоим.

М и х а и л. Почему ты избрал для своих занятий заимку? Удобное место?.. Не могу понять: почему ты из тюрьмы, с фальшивым паспортом, явился сюда, а не убежал куда-нибудь в Туркестан, или на Кавказ, или вообще к черту в турки, где тебя не знают? Ведь столько человек могут тебя опознать! И не выручит апостольская борода.

А н т о н. За себя опасаетесь? (Пауза.) Я шел сюда не по своей воле. Но охотно. В памяти у меня хранился твой смелый поступок, как ты красиво начал жизнь, как рванулся к счастью!.. А теперь — развалина. А что… можно распроститься. Переберусь на другое место.

М и х а и л. Я, кажется, ничем не мешал твоим занятиям.

А н т о н. Спасибо.

М и х а и л. Что я еще могу сделать?

А н т о н. Если когда ты захочешь помочь, то сделай одно — молчи. Молчи, если даже попадешь в руки жандармов… Когда революция победит, — а это, не сомневайся, произойдет, — тогда люди узнают много имен настоящих героев. Они умели молчать. Без звука, не выдав товарищей, они умирали в застенках. Ты сумеешь?

М и х а и л. Я был в застенке. Был! И не один. В этой избе умерла моя жена… Верочка до последней минуты утешала меня. Понимаешь? Умирая, утешала меня. Благодарила за любовь, завещала, требовала от меня одного — чтобы я дорожил жизнью ради ребенка. И я ей обещал. Дал клятву… Так ли умирают в застенках? Постой. Никто не узнает, что здесь был ты. Но большего от меня не требуй. Я обязан жить ради дочери, ради ее самого простенького счастья, ради своих стариков… А теперь можешь уходить. (Гасит лампу, снимает «занавеси».)

За окнами занимается заря.

А н т о н. Позволь мне ответить через день-два.

М и х а и л. Хорошо…

Комната исчезает. На сцене — справа — большое крытое крыльцо, вроде террасы. Дом, сложенный из толстых, в обхват, потемневших от времени бревен. Возле крыльца стоит одинокий кедр, простирая ветви над крышей. Перед домом — лужайка, которую обступили молодые елочки. В глубине лужайка переходит в пологий скат и сбегает вниз, а там, в отдалении, темнеет стена хвойного леса. Между вершинами, где-то далеко, виднеется изгиб реки. Н а д е ж д а  сидит на ступеньке, П е т р  на ступеньку ниже.

Н а д е ж д а (ласково перебирая волосы Петра). Запомни: когда мне бывает тяжело, я всегда зову тебя.

П е т р (целует ей руку). А я — тебя.

Н а д е ж д а. И всегда буду звать. Веришь?

П е т р. Верю. (Пауза.) За границей мне так не хватало вот этих тихих рассветов, этой суровой и мудрой задумчивости тайги. Хорошо сказано у Кольцова: «Что, дремучий лес, призадумался?»

Н а д е ж д а. Расскажи еще о Владимире Ильиче. Хотелось бы мне увидеть его, поговорить с ним.