Особенно впечатляющей была церемония открытия Игр, состоявшаяся шестого февраля. В тот день разразилась настоящая снежная буря, и делегации двадцати восьми стран-участниц торжественно прошествовали по олимпийскому стадиону, на одной из трибун которого находился Гитлер. Зрители разразились приветственными криками, и фюрер объявил о наступлении олимпийского года и открытии зимних Игр, после чего хор в сопровождении духового оркестра исполнил «Олимпийский гимн» Рихарда Штрауса.
Немецкие спортсмены показали себя с наилучшей стороны и заняли второе место по числу завоеванных медалей. Для страны, еще несколько лет назад стоявшей на краю гибели, это было выдающееся достижение.
Тем не менее симпатии Андреаса были на стороне норвежцев. Он был буквально сражен блистательной Соней Хени, ее хрупкой женственностью и актерским талантом. В последнюю субботу Игр «Фея льда», как называла ее публика, покорила своей легкостью и изяществом весь заполненный до отказа ледовый дворец и в двадцать четыре года выиграла свою третью золотую медаль.
Несмотря на сильный снегопад в день открытия и проливной дождь во время состязаний по бобслею с экипажами-четверками, соревнования по большей части прошли в отличных условиях. На Играх и правда царила прекрасная атмосфера, и у Андреаса порой мелькала мысль: может, все дело в синеве ясного неба, мощеных улочках и разноцветных домиках Партенкирхена?
Конечно, без трений не обошлось. В частности, всем, кроме немецких фотографов, власти запретили делать любые снимки. Но ни одного крупного скандала, способного испортить праздник, не случилось. Андреасу не нравились флаги со свастикой, развевавшиеся над олимпийскими сооружениями, но он понимал, что от них все равно никуда не денешься. Рейху не терпелось явить всему миру свою вновь обретенную мощь, а в роли главного организатора Игр выступал не кто иной, как министр пропаганды Йозеф Геббельс.
Правительство, и это следовало признать, приложило немало усилий, ублажая МОК и представителей крупнейших стран, в том числе США, чтобы Олимпиада состоялась. Например, владельцы местных отелей, ресторанов и магазинов получили приказ снять на время проведения Игр вывески «Собакам и евреям вход воспрещен».
Хоккеисту Руди Баллю, гениальному правому нападающему ростом метр шестьдесят три, позволили снова стать капитаном немецкой сборной, хотя в последние годы он подвергался постоянным нападкам как «космополит семитского происхождения». Многие иностранные комментаторы моментально заподозрили в этом хитроумный маневр и предположили, что власти либо подкупили спортсмена, либо обманули его, надеясь превратить в витрину и снять с себя обвинения в антисемитизме. И все же обойти молчанием этот факт было нельзя.
Не только достойные спортивные результаты и четкая организация, но и определенный прагматизм и даже доля патриотизма заставляли Андреаса признать, что Игры удались. Нацисты постарались на славу и сумели произвести на зарубежных гостей мощное впечатление.
Тем не менее была одна деталь, приводившая Андреаса в сильное смущение.
В сущности, мелочь. Просто жест.
На всех мероприятиях, на каждом соревновании немцы – обычные болельщики, почетные гости или журналисты – все как один вставали с мест и вскидывали руку в нацистском салюте. Это повторялось многократно, изо дня в день. Так они выражали свою радость и гордость: после долгих лет страданий, унижения и бед рейх снова превратился в державу, удостоенную чести принимать у себя спортсменов всего мира. Разумеется, иностранцы в этом ритуале не участвовали. Андреас, который обычно прохладно относился к подобного рода демонстрациям, особенно к подчеркнуто показным проявлениям верности нацизму, поступал так же, как соотечественники, и по несколько раз в день вытягивал вперед и вверх правую руку. Он делал это почти машинально, не вкладывая в жест никакой внутренней убежденности, но…
Сегодня утром, когда он размышлял обо всем этом, его вдруг обожгла мысль, которую он старательно гнал от себя все последнее время: он стал нацистом.
«В Германии сейчас все – или почти все – национал-социалисты», – попытался он успокоить себя. Допустим, это так, ну и что? Разве это его оправдывает? Разве моральный закон подчиняется большинству? А что, если бы он воздержался от нацистского приветствия? Каковы были бы последствия? Что, если бы он ограничился одним салютом в день? Или, например, поднимал бы руку не так высоко и не так энергично? Что бы это изменило? Можно ли быть «чуть-чуть» нацистом, оставаясь приличным человеком? Какие существуют градации? Он не находил ответов на эти вопросы и с горечью признавался себе, что наверняка знает одно: в Гармиш-Партенкирхене он вел себя как трус.
Его затопило чувство стыда и вины, и вдруг ему открылся весь ужасный смысл привидевшегося ночью. Как он сразу не вспомнил, что в сновидении его двойник-бродяга без конца, словно заводная кукла, изображал нацистский салют? Это предупреждение, с тошнотворной ясностью понял он. Во сне собственное подсознание приперло его к стенке: до какого предела он готов дойти?