Андреас Купплер – успешный спортивный обозреватель в Германии Третьего рейха, эстет и меломан. Его жена – поклонница фюрера и Геббельса, ее мечты ограничиваются счастливым материнством. Жизнь этой молодой, красивой и с виду гармоничной пары отравлена внутренними терзаниями обоих: Андреас ясно видит, что страна катится в пропасть, и сопротивляется попытке утянуть его за собой; Магдалена мечтает о ребенке и от отчаяния, напротив, теряет способность здраво рассуждать. Зимние Олимпийские игры 1936 года должны стать новой вершиной в карьере Андреаса, но вместо этого становятся точкой невозврата. События в заснеженных Альпах не оставляют ему выбора – и одновременно позволяют стать собой: он перестает играть по правилам нацистского режима и устанавливает свои собственные.В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
Michel Goujon
L'homme du café Kranzler
© City Éditions 2019
© М. Троицкая, перевод на русский язык, 2025
© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025
© ООО «Издательство Аст», 2025
Издательство CORPUS ®
Андреас шел по Унтер-ден-Линден[2]. Он не понимал, зачем кому-то понадобилось срубить знаменитые липы, издавна составлявшие очарование этой улицы. Он чувствовал себя чужаком в родном городе. В лицо хлестал холодный ветер. Вдруг он сорвал с него шляпу. Андреас даже не попытался ее догнать. На опустевший перед грозой Берлин упала ночная тьма. Во всем пейзаже ощущалось что-то ирреальное. Под ногами хрустел снег, покрывший тротуары ледяной коркой.
На перекрестке с Фридрихштрассе Андреас остановился возле кафе «Кранцлер» и, на мгновение заколебавшись – он, как всегда, спешил, – вошел внутрь. Присядет ненадолго, закажет что-нибудь выпить – просто чтобы согреться.
Он поискал глазами свободное место, но зал кафе был набит битком. Официанты сновали между столиками, демонстративно, как умеют только они, достигшие в этом искусстве вершин, его игнорируя, хотя он очень старался привлечь к себе внимание. Вдруг он заметил Йозефа и Марию Бок, родителей жены. Верные своей привычке, они пили кофе с молоком и лакомились пирожными. Он помахал им рукой. Но они тоже его не видели. Может, он стал прозрачным?
Странно, но, хотя стояла зима, посетители были одеты легко, чуть ли не по-летнему. Йозеф Бок был в светло-сером костюме, его жена – в строгом бежевом платье с глухим воротом. Внезапно тесть Андреаса поднялся с места. От его военной выправки, тронутых сединой волос и глаз ярко-синего, на грани электрик, цвета веяло холодом. Словно актер, ищущий поддержки у зала, он
– Сейчас я открою вам одну тайну. Сегодня хватают всех подозрительных. Пощадят только тех, к кому не придраться. Только никому не говорите!
Мария Бок, в свою очередь, встала и, размахивая руками, прокричала:
– Наконец-то мы избавимся от иностранной швали! И от немцев… которые против немцев! От предателей! От слюнтяев!
Казалось, в ее облике не осталось ничего от типичной бюргерши определенного возраста, разве что нутряная ненависть ко всем, кто не был арийцем или национал-социалистом. Правда, раньше она не позволяла себе такой вульгарной агрессии и предпочитала обходиться намеками.
Остальные посетители кафе никак не реагировали на выступление четы Боков. Только забившийся в дальний угол посетитель, закутанный в шарф, в надвинутой на лоб кепке, бросал на Боков обеспокоенные взгляды. Одежда на нем была помятой, и он явно не брился несколько дней. Внешне он походил на тех бедолаг, что во времена Великой депрессии шатались по дорогам и воровали у крестьян кур, – ими пугали детей.
Словно по щелчку, муж и жена Бок дружно повернулись к мужчине и в один голос провозгласили:
– Это германофоб! Мы его узнали! Держите его!
Зал тотчас же наполнился шумом и криками посетителей, словно в него ворвалась стая бешеных псов. Откуда ни возьмись появились два вооруженных пистолетами гестаповца в черных мундирах. Андреас пригляделся к лицу несчастного бродяги и с ужасом узнал в нем свое собственное. Это был он сам.
Человек-который-был-Андреасом в непроизвольной попытке сбежать рванулся к выходу, но у дверей уже застыли полицейские. Тогда, утратив остатки самообладания, бродяга вскинул руку в нацистском салюте. Он снова и снова, как заведенный, поднимал вытянутую вперед руку, каждый раз дрожащим от патриотического восторга голосом выкрикивая: «Хайль Гитлер!» Но от этой гротескной демонстрации лояльности за милю несло фальшью. Оба гестаповца не мигая смотрели на его смехотворную пантомиму, пока их пленник не выбился из сил, а потом прицелились и хладнокровно выпустили в него по пуле.
Несколько секунд в зале царила тишина. Затем посетители разом повскакивали с мест и принялись аплодировать гестаповцам. Оглушенный Андреас не сводил глаз со своих тестя и тещи, которые от души, как в театре, когда падает занавес, хлопали в ладоши.
Андреас проснулся, как от толчка.