Человек из офиса узнает голос сослуживца. Говорит, наверное, на русском языке. Да, говорит она, это русский. Он оставлял ей сообщеньица на русском. И писал стихи кириллицей. Все, что у нее осталось, — этот голос в мобильнике. Если бы он хотя бы ребенка ей сделал, говорит, было бы за что держаться в жизни. Но нет. У нее никогда не будет детей. Даже от другого. Потому что после того, что с ней сделали на допросе, она не сможет иметь детей. После этого — никогда.
Он молчит. К рюмке не притронулся. Если выпьет — потеряет нить. Догадался вытащить тетрадь, отдает ей. Объясняет, что порылся в столе ее жениха до того, как его выпотрошили. И спас вот это, тетрадь. Вот из-за этой тетради он и искал ее. Теперь тетрадь принадлежит ей, будет не только голос, но и слово. Слово — это не тело, отвечает она. Слово не поцелуй. Слово не утешение. Да и голос в мобильнике не утешение. Девчонка не плачет.
Сказала — пусть оставит тетрадь себе.
Он колеблется.
Прощайте, говорит она. И берет не выпитую им рюмку. Выпила водку как воду.
Раскаивается, что разыскивал ее. Не нужно было впутываться туда, куда его не звали. Она уйдет из его жизни, как вошла, как второстепенный персонаж. Задает себе вопрос, до каких пор он сам будет второстепенным персонажем для всех.
Прощайте, говорит он.
И выходит.
С каких-то пор он начал грызть ногти. Сначала думал, скоро пройдет, но это стало манией. В одном научном журнале прочел, что наиболее эволюционировавшие виды используют зубы и лапы как оружие. Значит, испугавшись своей сдерживаемой жестокости и грызя поэтому ногти, на самом деле — делает вывод — он поедает собственную агрессивность. Однажды ночью, в кровати, секретарша замечает ему, что он грызет ногти. Он говорит, что делает это, чтобы не поцарапать ее во время фистинга[5].
Сменим тему, предлагает она, он не должен чувствовать себя виноватым. Он делает вид, будто удивлен. О чем это она? О вине, отвечает она и смотрит на него поверх круглых очков. Грызть ногти — это признак вины. Он все же не понимает, говорит ей. Пусть не чувствует за собой вины за то, что донес на сослуживца, ей он тоже казался подозрительным. Он уже собрался спросить, откуда она узнала, но не стоит спрашивать о том, что и так знает: от шефа. Она подтверждает: шеф рассказал. И он должен гордиться, что так поступил. Потому что шеф зачтет это сотрудничество. Говорит, она тоже гордится им.
А теперь, просит она, пусть сменит настроение и продолжит фистинг.
Влюбленность — это болезнь. Он болен секретаршей. А если это так, это и есть настоящий ключ к тому, почему он грызет ногти. Теперь понимает, почему подумывал убить ее и тут же твердо решил отогнать эти фантазии. Он понял: грызет ногти от страха. Задает себе вопрос — как можно любить того, кого боишься. Ведь он осознает: она, наверное, пострашней шефа. Но он никогда не отважится отделаться от нее. А не отважится потому, что уже знает — он не сможет жить без нее, даже если она клонированная сука.
Иногда он тайком уносит журнал в туалет. Сидя на унитазе, читает статью о конгрессе неврологов. Исследования пациентов с травмой коры лобной доли, у которых обнаруживается существенный недостаток гордости, стыда и раскаяния. Другим таким же, однако, трудно вменить в вину преднамеренность. Конгресс обсудил также вопрос об эмпатии[6] и нравственности, что связано с коллективным поведением. Эмпатия подталкивает нас к действию: если мы видим страдающего человека, его положение может вызвать у нас боль и активировать мозговые центры, связанные с опасностью. Хороший пример, говорится в статье, — то, что происходит в палатах с новорожденными не старше восемнадцати часов. Если младенец заплачет, остальные тоже начинают плакать.
Этот пример его умиляет.
Как-то вечером он предлагает девушке посмотреть кикбоксинг. Участникам предварительных боев не больше четырнадцати лет, они из беднейших слоев населения города. Каждая встреча заканчивается кровью. Так как финальная схватка — за звание чемпиона Южной Америки, в этот вечер публика в ожидании побоища входит в азарт. Стадион кипит, ревет. Они проталкиваются сквозь публику. Их места в партере, недалеко от ринга.
Сначала на ринг выходит претендент, местный мальчишка, носовая перегородка сломана, свирепый взгляд, белые штаны. Он поднимается с тренером и ассистентами, все они — еще ребята. Достаточно увидеть, как местный мальчишка имитирует удары кулаками и ногами, чтобы понять: не слишком приятно столкнуться с таким в переулке. Потом, раздвигая толпу, появляется чемпион в красных штанах, мальчишка-кореец, не менее угрожающего вида, чем его соперник. Свирепо улыбается. Звучит колокол.
