Через несколько минут входит в турагентство с чемоданчиком, набитым деньгами. Рекламный агент предлагает различные отпускные варианты. Он слушает, листает брошюры. Купит билет на имя секретарши. В Мехико. Она должна дождаться его в Мексике. А он поедет по земле: автобус до границы с Бразилией. В Бразилии — другой автобус. Сначала — в Сан-Паулу, потом — в Рио. Будет часто менять города. Переправится через Амазонку, а там — вверх, на север, по Тихоокеанскому побережью двинется на встречу с девушкой.
Соломенная шляпа, темные очки, черные усы, цветастая рубашка, белые брюки и туфли, всегда с чемоданчиком в руке, под обжигающим солнцем, идет по пустынной в час сиесты улице. Песня слышится из таверны. Посетителей не много, уткнулись носами в столы. В углу смуглая девчонка с косами играет на гитаре. Между перебором струн слышится гудение мух.
Спрашивает бутылку мескаля[8]. Оглядывается вокруг. Уже не нужны ему деньги. Понимает: чтобы оказаться здесь, не стоило делать того, что сделал. Не стоило запутываться с девушкой в безнадежной страсти, которая привела к беременности. Не стоило во имя этой страсти отнимать жизнь у жены и выводка. И красть не стоило. Вспоминая каждый из этих поступков, чувствует усталость. Спрашивает себя, не было ли то, что он делал ради счастья, верхом несчастий. Теперь он понимает, что счастье было не там, где он его искал. Может быть, счастье — в желании быть счастливым. Этот стол, эта девчонка, песня о ласточке. Теперь имеет значение только прохлада таверны, мескаль и песня. Срывает накладные усы. Проведя рукой по лбу, замечает, что капельки пота окрасились краской для волос. Снимает очки. Понимает, что судьба посылает ему сигнал. Сигнал — в бутылке. И этот сигнал — червяк.
Приканчивает бутылку и проглатывает червяка. Червя вины. Девчонка допела песню. Он подходит к ней. Уже не маскирует хромоту. Отдает ей чемоданчик. И уходит.
Опять на солнцепеке. Говорит себе: все, что он хотел, — это стать другим. Но он не другой, он все тот же, всегдашний, застывший на сиденье пустой подземки и в темноте, пробудившийся от вызванного усталостью сна, со слипшимся ртом и тошнотой оттого, что проглотил червя. Только теперь, проснувшись в темноте, с сильно бьющимся сердцем, он понимает: уснул в последнем поезде, уже проехал конечную станцию, и сейчас один в лабиринте туннелей и путей, где поезда застывают в неподвижности до утра. Попался. Выхода нет: проведет ночь здесь, в подземелье, арестантом этого лабиринта.
Даже света нет, чтобы почитать научный журнал. Ноги замерзли. Дрожит. Чихает.
Даже в такую ночь, когда льет как из ведра, вертолеты по-прежнему кружат над зданиями. Дождь стучит в окна офиса.
Не сидится за столом. Молнии освещают столы-гробы. Оглядывается на стол позади. Время от времени раскрывает тетрадь. Прочитывает несколько строчек и тут же прячет ее в ящик. С тех пор как сослуживец пропал, его стол остается пустым. Раз нет замены, думает он, это должно иметь объяснение. С одной стороны, эта пустота может означать, что там, наверху, сокращают расходы и в самый неожиданный момент может случиться новое сокращение персонала. С другой — это отсутствие стало почти осязаемым, превратилось в кару: с тех пор как сослуживец пропал, он вспоминает о нем все чаще, а иногда ощущает, как, невидимый для других и видимый ему одному, тот наблюдет за ним точно так же, как делал при жизни. Тогда он внезапно поворачивается и вместо сослуживца видит другого, пишущего в тетради. Сожалеет, что не отделался от другого как от сослуживца. Потому что ради избавления от другого придется сначала отделаться от самого себя.
Но есть и иное объяснение. Пустой стол — постоянный знак власти шефа, одна из его макиавеллиевских уловок, на этот раз предназначенная только ему одному, напоминающая о том, что он доносчик. А известно: доносчик гораздо подлей тех, кто, как сослуживец, своей жалкой сельской мечтой пытается сказать «нет». Такое объяснение опровергает слова секретарши, что шеф ценит его еще больше с тех пор, как он донес на сослуживца. Теперь он убежден: шеф не заменит сослуживца, пока он, замученный своей подлостью, не бросится наконец в стекла и не сгинет в ночи, разбившись вдребезги. Представляет себя: вид отсюда, сверху — сгусток крови на асфальте. Не одна и не один покончили с собой, бросившись сквозь стекла. Как и летучие мыши, они были четвертованы лопастями вертолетов.
Направился к вешалке, надел пальто. Ему уже наплевать на печальное состояние его пальто.
