Ее беременность еще не заметна. Правда, и срок невелик. Но может быть, это просто задержка. Ложная тревога. Или уловка? С того вечера, когда они побывали на кикбоксинге, она с ним не разговаривала. Каждую ночь он бродит, не выбирая дороги, кружит, блуждает, рискуя попасть под осколки гранаты, наткнуться на клонированных собак, на перестрелку, на облаву или оказаться в полиции как подозреваемый. Выйдя из офиса, начинает кружить. Холод, сырость, усталость и озноб резко выделяют его хромоту. Не торопится домой. Иногда ночью, на ходу, замечает себя в витринах, а другой, отраженный, иронически поглядывает на него.
На улице — потоп. Ветер превращает дождик в водопад. Переходит улицу под гудки. Уже промок. Темнота. От штормового ветра — обрывы электросети в разных концах города. Громы и молнии перемежаются с грохотом бомбы в соседнем квартале, на последнем этаже посольства. Светофоры не работают. Легковушки и автобусы сбиваются в пробки. Когда разражается такая буря, по мере наступления темноты целые районы города гаснут. Все бездомные бросаются грабить и убивать. Если хочешь вернуться домой, нужно поспешать. Сейчас или никогда. Многие чиновники уходят пораньше или остаются в своих конторах. Лучше уж работать всю ночь не смыкая глаз, чем ради отдыха в собственной кровати рискнуть встречей с грабителями, которые прочесывают улицы и авениды. Полиция и армия устраивают охоту на всех без исключения. После такой штормовой ночи утром обнаруживаются штабеля трупов: мужчины, женщины, старики, дети. Неистовство не знает исключений. Но он не торопится в свою квартиру. Уже промокшим добирается до противоположного тротуара и укрывается в портике. Отсюда виден вход в здание, где он работает. Хочет убедиться, не выедет ли она в автомобиле шефа. Она выходит. Выходит через главный подъезд, торопясь и одна. Замечает, что он следит за ней. Что идет за ней. Походка нервная. Останавливается у входа в подземку. Он закрыт. Значит, движение остановлено. Она пересекает авениду, увертываясь от легковушек и грузовиков, бронетранспортеров и мотоциклов, машин «Скорой помощи» и патрульных машин. Она убегает. Он преследует. Оступается — хромота виновата. Тонет в потоке машин. Брызги из-под колес хлещут по лицу. Скоро, когда девушка поймет, что нет способа добраться до дома, когда каждая авенида — поле боя, на каждом углу — засада, ей, отчаявшейся, придется присоединиться к нему.
Ее силуэт едва прорисовывается сквозь ливень. Сворачивает в переулок. Хромота мешает ему бежать быстрей. Поскользнулся. Она исчезает. Хоть глаз выколи. Темнота пугает. А еще смрад. Делает шаг по переулку, еще один. Самосвалы, ящики, мусоросборники. В переулке дождь шумит еще громче.
Удар приходится в спину, валит с ног. Зрение отключатся. Открывает глаза. Опрокинут в лужу. Секретарша — перед ним. В руках — железный штырь. Обеими руками держит его. Не нужно резких движений, говорит он ей, беременным это вредно. Она взмахнула штырем, он вовремя уклонился. Штырь ударяется о цемент. Он поднимает руки вверх, защищаясь от следующего удара. Но не успевает.
После дождя — завеса мороси. Когда приходит в себя, выбирается из переулка, держась на стены. На авениде движение поредело. На углу дежурят бронетранспортеры. Изображая спокойствие, направляется к следующему перекрестку. Повторяются его ночные хождения. Угадывает силуэты людей, слышит крики. Часто рядом гремят выстрелы. Крик от боли. Кто-то падает.
Когда очнулся, не помнил, как дошел до дома. Лежит лицом вниз на полу. Выводок собрался вокруг, рассматривает его как умирающую мошку. Вокруг — слюнявые рты. Один тронул его носком, чтобы проверить, жив ли еще. Жена спугнула выводок. Построила толстяков и отправила в школу. Потом занялась им. За руку оттащила в ванную, под горячий душ. Пускает холодную воду, чтобы взбодрить. Приказывает проглотить таблетки аспирина. И допить кофе. Жена чистит брюки, пиджак, пальто. Пока он сидит с чашкой кофе на стуле, в трусах, она гладит его одежду. Ругает его и грозит утюгом.
Этим утром он как робот с поломкой в моторе. Опрокинутое лицо, как и у тех, кто не выспался и не побрился. Насмешки, ухмылки. Все смотрят на него. Наверное, знают, что его часы сочтены. Неясный, призрачный гул голосов доходит до его стола. Девушка по-прежнему безразлична. Он примирился с болью разлуки, это единственное, что осталось у него. Боль сохранит ему телесную память о ней.
