Пастырь говорит о нем, это он — новый прихожанин. И как сила Божья привела его в храм, так просветит его слово Писания. Пастырь пересказывает пророка Иону. Во чреве кита Иона молился Богу:
Во время бури ты бросил меня в море, волны твои окружили меня и погрузился я в глубины. И я сказал тогда: утону на глазах твоих, но опять увижу святой храм твой. Объяли меня воды до души моей. Бездна окружила меня. Водоросли запутались в голове моей. Однако молитва моя дошла до храма святого твоего, Боже. Бог приказал киту, и кит изрыгнул Иону на сушу[16].
Ведь священное слово написано для того, чтобы быть сказанным, — так объяснил пастырь. А раз будет сказано — он станет другим. И другой, поведав о своих грехах, спасет душу от дьявольского огня. Пастырь принимает его с распростертыми объятиями. Звуки органа сотрясают храм. Обняв его, пастырь пригибает ему голову, заставляя встать на колени. Его рука как клещи. Ничего общего между этой когтистой лапой и приторносладкой миной пастыря. Все мы ждали чуда сегодня, говорит пастырь. И чудо свершилось. Вот оно — наш новый брат. Мы должны приветствовать нового брата, раскаявшегося брата, посланного нам Богом, чтобы доказать, что он есть. Это чудо. Во всем храме царит небесная энергия, говорит пастырь, охватывая руками мужчин, женщин и детей, которые затягивают песню, приятную, как журчание ручейка.
Он, новый брат, должен устыдиться своего прошлого, советует пастырь. И тащит его к амвону. Там стоит лохань с водой. Он должен очиститься от пороков, говорит ему пастырь. Человек из офиса моет руки. Но пастырю этого мало. Хватает его за затылок и погружает голову в воду. Он должен выложить все, кричит ему пастырь. Должен предаться покаянию и сознаться во всех своих низостях, гнусностях, слабостях и проступках. Должен назвать свои грехи, один за другим, перед братьями и сестрами. Снова и снова окунает его голову в лохань. Его братья и сестры тоже свинячили в земном свинарнике, а теперь, благодаря светоносной силе Неба, Божественной волей возродились. Пусть не боится, говорит ему пастырь, склоняясь над ним. Человек из офиса снова ощущает тиски на затылке. Пусть покается и сознается, долбит ему пастырь. Так навис над ним пастырь, что он вдыхает его дыхание, теплый, земляничный ветерок.
Он дрожит. Пастырь встряхивает его. От этого встряхивания кажется, что начинаются судороги. Если он хочет стать возрожденным братом, то должен бояться не покаяния, а небесной кары, которая страшней кары людской. Потому что Deus суров. Пусть сознается, приказывает ему. Голос ревет в его ушах. Плачет, скрывая лицо руками, спазмы корежат его желудок. Его слезы, толкует пастырь, — это знак искупления. Пусть покается и сознается — требует, давя на затылок. Рука пастыря бросает его на колени, но он высвобождается. В храме воцарилась тишина. Тишина такая, словно ее можно потрогать. Пастырь глядит на него. Все на него глядят. Поднимается не спеша. Пастырь смотрит на него и ждет. Все смотрят на него и ждут. У пастыря красные глаза. Красные глаза у правоверных. Их рты — пасти. Их зубы клацают. Он побежал. Позади голос пастыря называет его отступником. Правоверные хотят задержать его. Хватают за пальто. Но он не останавливается.
Бежит. Бежит и снова теряется в тумане.
Последний поезд приходит пустым. На последнем сиденье последнего вагона он что-то бормочет. Сбивчивая речь. Машет рукой, будто гоняет мух. Снимает пальто, пиджак, ослабляет галстук. На четырех лапах, с его хромотой, он похож на больную собаку. Подвывая, прогуливается по вагону. Точно клонированный пес. Наконец-то, говорит он себе, не нужно никому давать отчет о своих поступках. Боится, что это еще один сон. Но слишком уж реален. Его голова стучит об окошко.
Не знает, происходит это теперешнее вчера или завтра. Теперешнее расплывается. Сегодня — это еще и завтра. Даже хуже: эта поездка в подземке происходит послезавтра.
Дергаются веки, когда двери открываются. Торопится сойти. Посмотрел на руки. Они грязные. Если они грязные — соображает, — значит, ходил на четырех лапах. Это был не сон. Смущен, вытирает ладони о пальто. Эскалатор.
