Глаза – как две узкие щелки, зияющее отверстие вместо рта, плоская шишка с двумя дырками вместо ноздрей, сплющенная лепешка вместо лица – словом, воплощение смеха; было ясно, что природа не могла создать такое совершенное произведение искусства без посторонней помощи.
Но всегда ли смех выражает веселье?
Если при встрече с этим фигляром – а Гуинплен был фигляром, – после первоначального веселого впечатления, вызванного наружностью этого человека, люди вглядывались в него более внимательно, они замечали на его лице признаки мастерской работы. Такое лицо – не случайная игра природы, но плод чьих-то сознательных усилий. Столь законченная отделка не свойственна природе. Человек бессилен сделать из себя красавца, но обезобразить себя – в его власти. Вы не превратите готтентотский профиль в римский, но из греческого носа легко сделаете калмыцкий. Для этого достаточно раздавить переносицу и расплющить ноздри. Недаром же вульгарная средневековая латынь создала глагол
С таким лицом люди не рождаются.
Как бы то ни было, маска Гуинплена удалась на славу. Гуинплен был даром Провидения для всех скучающих людей. Какого Провидения? Не существует ли наряду с Провидением божественным провидение дьявольское? Мы ставим этот вопрос, не разрешая его.
Гуинплен был скоморохом. Он выступал перед публикой. Ничто не могло сравниться с производимым им впечатлением. Он исцелял ипохондрию одним своим видом. Людям, носившим траур, приходилось избегать Гуинплена, ибо с первого же взгляда они помимо воли начинали неприлично смеяться. Однажды явился палач; Гуинплен заставил и его расхохотаться. Увидев Гуинплена, люди хватались за бока: стоило ему раскрыть рот, как все покатывались со смеху. Он был полюсом, противоположным печали. Сплин находился на одном конце, Гуинплен – на другом. Поэтому на всех ярмарках и площадях за ним установилась лестная репутация непревзойденного урода.
Гуинплен вызывал смех своим собственным смехом. Однако сам он не смеялся. Смеялось только его лицо. Смеялась чудовищная физиономия, созданная игрою случая или особым искусством. Гуинплен тут был ни при чем. Внешний облик его не зависел от внутреннего состояния. Он не мог согнать со своего лба, со щек, с бровей, с губ непроизвольный смех. Это был смех автоматический, казавшийся особенно заразительным именно потому, что он застыл навсегда. Никто не мог устоять перед этим осклабившимся ртом. Два судорожных движения рта действуют заразительно: это смех и зевота. В результате таинственной операции, которой, по всей вероятности, подвергся Гуинплен в детстве, все черты его лица вызывали впечатление смеха, вся его физиономия сосредоточилась только на этом выражении, подобно тому как все спицы колеса сосредоточиваются в ступице. Какие бы чувства ни волновали Гуинплена, они только усиливали это странное выражение веселья, вернее – обостряли его; удивление, страдание, гнев или жалость еще резче подчеркивали веселую гримасу его лицевых мускулов: заплачь он – и лицо его продолжало бы смеяться; что бы ни делал Гуинплен, чего бы он ни желал, о чем бы ни думал, стоило ему поднять голову, как толпа, если только возле него была толпа, разражалась громовым хохотом.
Представьте себе голову веселой Медузы.
Неожиданное зрелище нарушало привычное течение мыслей и вызывало смех.
Некогда в Древней Греции на фронтонах театров красовалась бронзовая смеющаяся маска. Маска эта называлась Комедией. Бронзовая личина как будто смеялась и вызывала смех, но вместе с тем хранила печать задумчивости. Пародия, граничившая с безумием, ирония, близкая к мудрости, сосредоточивались и сливались в этом лице; заботы, печали, разочарования, отвращение к жизни отражались на бесстрастном челе маски и порождали мрачный итог – веселость; один угол рта, обращенный к человечеству, был приподнят насмешкой; другой, обращенный к богам, – кощунством; люди приходили к этому совершеннейшему образу сарказма, чтобы противопоставить ему тот запас иронии, который каждый из нас носит в себе; толпа, беспрерывно сменявшаяся перед этим воплощением смеха, замирала от восторга при виде застывшей издевательской улыбки.
