Чем она обязана Гуинплену, Дея знала от Урсуса, которому Гуинплен рассказал о своем трудном переходе из Портленда в Уэймет и обо всех ужасах, пережитых им после того, как его бросили на берегу. Она знала, что ее, крошку, умиравшую на груди умершей матери и сосавшую ее застывшую грудь, подобрало другое дитя, ненамного старше ее, что, отвергнутое всеми и как бы погребенное в мрачной пучине всеобщего равнодушия, это дитя услыхало ее крик и, хотя все были глухи к нему самому, не оказалось глухим к ней, что этот одинокий, слабый, покинутый ребенок, не имевший никакой опоры на земле, сам еле передвигавший ноги в пустыне, истощенный, разбитый усталостью, принял из рук ночи тяжелое бремя – другого ребенка; что несчастное существо, обездоленное при непонятном разделе жизненных благ, именуемом судьбою, взяло на себя заботу о судьбе другого существа и, будучи олицетворением нужды, скорби и отчаяния, стало Провидением для найденной им малютки. Она знала, что он раскрыл ей свое сердце, когда небо закрылось для нее; что, погибая сам, он спас ее; что, не имея ни крова, ни пристанища, он пригрел ее; что он стал ей матерью и кормилицей; что, один на свете, он ответил небесам, покинувшим его, тем, что усыновил другого ребенка; что, затерянный в ночи, он явил этот высокий пример; что, обремененный собственными бедами, он взвалил себе на плечи бремя чужого несчастья; что на этой земле, где, казалось бы, уже ничто его не ждет, он открыл существование долга; что там, где всякий отступил бы, он смело пошел вперед; что там, где все отшатнулись бы, он не отстранился; что он опустил руку в отверстую могилу и извлек оттуда ее, Дею; что, сам полуголый, он отдал ей свои лохмотья, ибо она страдала от холода; что, сам голодный, он постарался накормить и напоить ее; что ради нее этот ребенок боролся со смертью, со смертью во всех видах: под видом зимы и снежной метели, под видом одиночества, страха, холода, голода и жажды, под видом урагана; что ради нее, ради Деи, этот десятилетний титан вступил в поединок с беспредельным мраком ночи. Она знала, что он сделал все это, будучи еще ребенком, и что теперь, став мужчиной, он служит ей, немощной, опорой, ей, нищей, – богатством, ей, больной, – исцелением, ей, слепой, – зрением. Сквозь густую, самой Дее неведомую завесу, заставлявшую ее держаться вдали от жизни, она ясно различала эту преданность, эту самоотверженность, это мужество, – в нашем духовном мире героизм принимает определенные очертания. Она улавливала его благородный облик; в той невыразимо отвлеченной области, где живет мысль, не освещаемая солнцем, она постигала таинственное отражение добродетели. Окруженная со всех сторон непонятными движущимися предметами (таково было единственное впечатление, производимое на нее действительностью), замирая в тревоге, свойственной бездеятельному существу, которое настороженно поджидает возможную опасность и постоянно ощущает, как и все слепые, свою полную беззащитность, она вместе с тем чувствовала где-то над собой присутствие Гуинплена – Гуинплена, не знающего устали, всегда близкого, всегда внимательного, Гуинплена ласкового, доброго, всегда готового прийти ей на помощь. Дея трепетала от радостной уверенности в нем, от признательности к нему; ее тревога стихала, сменялась восторгом, и своими исполненными мрака глазами она созерцала в зените над окружавшей ее бездной неугасимое сияние этой доброты.
Во внутреннем мире человека доброта – это солнце. И Гуинплен ослеплял собою Дею.
Для толпы, у которой слишком много голов, чтобы она могла над чем-нибудь призадуматься, и слишком много глаз, чтобы она могла к чему-нибудь приглядеться, для толпы, которая, будучи поверхностной, останавливается только на поверхности явлений, Гуинплен был всего лишь клоуном, фигляром, скоморохом, шутом, чем-то вроде животного. Толпа знала только его маску.
Для Деи Гуинплен был спасителем, извлекшим ее из могилы и вынесшим на свет, утешителем, дававшим ей возможность жить, освободителем, руку которого она, блуждавшая в темном лабиринте, чувствовала в своей руке. Гуинплен был братом, другом, руководителем, опорой, подобием лика небесного, крылатым, лучезарным супругом. Там, где толпа видела чудовище, она видела архангела.
И это потому, что слепая Дея видела его душу.
Философ Урсус это понимал. Он одобрял ослепление Деи:
– Слепой видит незримое.
Он говорил:
– Сознавать – значит видеть.
Глядя на Гуинплена, он бормотал:
– Получудовище, но и полубог.
