Девочка, найденная на груди мертвой женщины, превратилась в шестнадцатилетнюю девушку, с бледным лицом, обрамленным темными волосами, довольно высокую, стройную и хрупкую, с таким тонким станом, что, казалось, он переломится, едва прикоснешься к нему; девушка была дивно хороша, но глаза ее, полные блеска, были незрячи.
Роковая зимняя ночь, свалившая в снег нищенку и ее младенца, нанесла двойной удар: убила мать и ослепила дочь.
Темная вода навсегда лишила зрения ребенка, ставшего теперь взрослой девушкой. На лице ее, непроницаемом для света, горечь разочарования выражалась в печально опущенных углах губ. Ее большие ясные глаза отличались странным свойством: угаснув для нее, они сохранили свою лучезарность для окружающих. Таинственные светильники, озарявшие только внешний мир! Это лишенное света существо излучало свет. Потухшие глаза были исполнены сияния. Эта пленница мрака освещала тьму, в которой жила. Из глубины безысходной темноты, из-за черной стены, именуемой слепотою, она посылала в пространство яркие лучи. Она не видела нашего солнца, но в ней отражалась его сущность. Ее мертвый взор обладал неподвижностью, свойственной небесным светилам.
Она была воплощением ночи и горела как звезда в окружавшей ее непроницаемой тьме.
Урсус, помешанный на латинских именах, окрестил ее Деей. Он предварительно посоветовался с волком.
– Ты представляешь человечество, – сказал он, – я – животных, мы с тобой представители земного мира. Пусть же эта малютка будет представительницей мира небесного[121]. Ее слабость на самом деле – всемогущество. Таким образом, в нашей лачуге поместится вся вселенная: мир человеческий, мир животный, мир божественный.
Волк не возразил, и найденыш стал называться Деей.
Что касается Гуинплена, Урсусу не пришлось ломать себе голову, чтобы придумать для него имя. В то самое утро, когда он узнал, что мальчик обезображен и что девочка слепа, он спросил:
– Как звать тебя, мальчик?
– Меня зовут Гуинпленом, – ответил ребенок.
– Что ж, Гуинплен так Гуинплен, – сказал Урсус.
Дея помогала Гуинплену в его выступлениях.
Если бы можно было подвести итог человеческих несчастий, он нашел бы свое воплощение в Гуинплене и Дее. Казалось, оба явились на землю из мира теней: Гуинплен – оттуда, где царит ужас, Дея – оттуда, где царит тьма. Их существования были сотканы из различного рода мрака, заимствованного у чудовищных полюсов вечной ночи. Дея носила этот мрак в себе, Гуинплен – на своем лице. В Дее было что-то нереальное, Гуинплен был подобен привидению. Дею окружала черная бездна, Гуинплена – нечто худшее. У зрячего Гуинплена была мучительная возможность, от которой слепая Дея была избавлена, – возможность сравнивать себя с другими людьми. Но в положении Гуинплена – если только допустить, что он старался дать себе в нем отчет, – сравнивать значило перестать понимать самого себя. Иметь, подобно Дее, глаза, в которых не отражается внешний мир, – несчастие огромное, однако меньшее, чем быть загадкою для самого себя: чувствовать в мире отсутствие чего-то, что является тобою самим, видеть вселенную и не видеть себя в ней. На глаза Деи был накинут покров мрака, на лицо Гуинплена была надета маска. Как выразить это словами? На Гуинплене была маска, выкроенная из его живой плоти. Он не знал своих подлинных черт. Они исчезли. Их подменили другими. Его истинного облика не существовало. Голова жила, но лицо умерло. Он не помнил, видел ли он его когда-нибудь. Для Деи, так же как и для Гуинплена, род человеческий был чем-то внешним, далеким от них. Она была одинока. Он тоже. Одиночество Деи было мрачным: она не видела ничего. Одиночество Гуинплена было зловещим: он видел все. Для Деи мир не выходил за пределы ее слуха и осязания: действительность была ограничена, почти не имела протяженности, обрывалась в двух шагах от нее; бесконечной представлялась только тьма. Для Гуинплена жить – значило вечно видеть перед собою толпу, с которой ему не суждено было слиться. Дея была изгнанницей из царства света, Гуинплен был отверженным среди живых людей. Оба имели все основания отчаяться. И он и она переступили мыслимую черту испытаний. При виде их всякий, призадумавшись, почувствовал бы к ним безмерную жалость. Как они должны были страдать! Над ними явно тяготел злобный приговор судьбы. Рок никогда еще так искусно не превращал жизнь двух ни в чем не повинных существ в сплошную муку, в адскую пытку.
А между тем они жили в раю.
Они любили друг друга.
Гуинплен обожал Дею. Дея боготворила Гуинплена.
– Ты так прекрасен! – говорила она ему.
Одна только женщина на свете видела настоящего Гуинплена – слепая девушка.
