А Гуинплен был опьянен Деей. Существует глаз невидимый – ум и глаз видимый – око. Гуинплен смотрел на Дею видимыми глазами. Дея была очарована идеальным образом, Гуинплен – реальным. Гуинплен был не просто безобразен, он был ужасен. В Дее он видел свою противоположность. Насколько он был страшен, настолько Дея была прелестна. Он был олицетворением уродства, она – олицетворением грации. Дея казалась воплощенной мечтой, грезой, принявшей материальную оболочку. Во всем ее существе, в ее воздушной фигуре, в стройном и гибком стане, трепетном, как тростник, в ее, быть может, незримо окрыленных плечах, в нежной округлости форм, говорившей о ее поле не столько чувствам, сколько душе, в почти прозрачной белизне ее кожи, в величественном спокойствии незрячего взора, божественно отрешенного от земного, в святой невинности улыбки было нечто, роднившее ее с ангелом. А между тем она была женщиной.
Гуинплен, как мы уже сказали, сравнивал себя с другими; сравнивал он и Дею.
Его жизнь была сочетанием двух непримиримых противоположностей, точкой пересечения двух лучей, черного и белого, шедших снизу и сверху. Одну и ту же крошку могут одновременно клевать два клюва: клюв зла и клюв добра, первый – терзая, второй – лаская. Гуинплен был такой крошкой, атомом; его и терзали и ласкали. Гуинплен был детищем роковой случайности, усложненной вмешательством Провидения. Несчастье коснулось его своим перстом, но коснулось и счастье. Два противоположных удела породили его необычную судьбу. На нем лежало и проклятие и благословение. Он был избранником, отмеченным печатью проклятия. Кто он? Он сам этого не знал. Смотря на себя в зеркало, он видел незнакомца. И незнакомец этот был чудовищем. Гуинплен жил как бы обезглавленным, с лицом, которое он не мог признать своим. Это лицо было безобразно, до того безобразно, что служило предметом потехи. Оно было настолько ужасно, что вызывало смех. Оно было жутко смешным. Человеческое лицо исчезло, как бы поглощенное звериной мордой. Никогда еще все человеческое не было так беспощадно вытравлено на лице, никогда пародия не достигала подобного совершенства, никогда, даже в кошмаре, не возникала такая жуткая осклабившаяся харя, никогда в наружности мужчины не соединялось столько отвратительных черт, способных оттолкнуть женщину; несчастное сердце, скрывавшееся за этой маской и оклеветанное ею, казалось, было обречено на вечное одиночество; такое лицо было для него гробовой доской. Но нет, нет! Там, где исчерпала запас своих средств неведомая злоба, расточила свои дары и незримая доброта. Внезапно подняв из праха поверженного, она придала ему, наряду с отталкивающими чертами, все, что способно привлекать: в риф вложила магнит, внушила другой душе желание устремиться как можно скорее к обездоленному; поручила голубке утешить поверженного, заставила красоту боготворить безобразие.
Для того чтобы это оказалось возможным, красавица не должна была видеть урода. Для счастья было необходимо несчастье. И Провидение сделало Дею слепой.
Гуинплен смутно сознавал себя искупительной жертвой. Но за что преследовала его судьба? Этого он не знал. За что ему пришлось понести кару? Это тоже оставалось загадкой. Над ним, заклейменным навеки, вдруг засиял ореол – вот и все, что он знал. Когда Гуинплен подрос настолько, что стал многое понимать, Урсус прочел и объяснил ему соответствующее место из сочинения доктора Конквеста
Гуинплен и Дея составляли отличную пару; эти трогательно-нежные сердца боготворили друг друга. Гнездо и две птички – такова была их история. Они подчинились закону, общему для всего мироздания, состоящему в том, чтобы искать, находить и любить друг друга.
