Однажды Гуинплен, увидев сквозь кисейный рукав плечо Деи и не устояв, прикоснулся к нему губами. Безобразный рот и такой чистый поцелуй! Дея почувствовала величайшее блаженство. Ее щеки зарделись румянцем. Под поцелуем чудовища заря занялась на этом погруженном в вечную тьму прекрасном челе. А Гуинплен задохнулся от чего-то, похожего на ужас, и не мог удержаться, чтобы не взглянуть на райское видение – на белизну груди, показавшейся под косынкой.
Дея подняла рукав и, протянув Гуинплену обнаженную выше локтя руку, сказала:
– Еще!
Гуинплен спасся бегством.
На следующий день игра возобновилась – правда, с некоторыми вариантами. Восхитительное погружение в сладостную бездну, именуемую любовью!
Это и есть те радости, на которые Господь Бог, как старый философ, взирает с улыбкой.
Порою Гуинплен упрекал себя. Счастье вызывало в нем нечто вроде угрызений совести. Ему казалось, что, позволяя любить себя этой девушке, которая не может его видеть, он обманывает ее. Что сказала бы она, если бы внезапно прозрела? Какое отвращение почувствовала бы к тому, что так ее привлекает! Как отпрянула бы от своего страшного магнита! Как вскрикнула бы, закрыв лицо руками! Как стремительно убежала бы! Тягостные сомнения терзали его. Он говорил себе, что он, чудовище, не имеет права любить. Гидра, боготворимая светилом! Он считал долгом открыть истину этой слепой звезде.
Однажды он сказал Дее:
– Знаешь, я очень некрасив.
– Я знаю, что ты прекрасен, – возразила она.
Он продолжал:
– Когда ты слышишь, как все смеются, знай, что это смеются надо мной, потому что я уродлив.
– Я люблю тебя, – сказала Дея и, помолчав, прибавила: – Я умирала – ты вернул меня к жизни. Когда ты здесь, я ощущаю рядом с собою небо. Дай мне твою руку: я хочу коснуться Бога!
Их руки, найдя одна другую, соединились. Оба не проронили больше ни слова; они молчали от полноты взаимной любви.
Урсус, нахмурившись, слушал этот разговор. На другое утро, когда они сошлись все трое, он сказал:
– Да ведь и Дея некрасива.
Эта фраза не достигла цели. Дея и Гуинплен пропустили ее мимо ушей. Поглощенные друг другом, они редко вникали в сущность изречений Урсуса. Мудрость философа пропала даром.
Однако на этот раз предостерегающее замечание Урсуса: «Дея некрасива» – изобличало в этом книжном человеке известное знание женщин. Гуинплен, открыв правду, допустил неосторожность. Сказать всякой другой женщине, всякой другой слепой, кроме Деи: «Я очень некрасив», – было опасно. Быть слепой и сверх того влюбленной – значит быть слепой вдвойне. В таком состоянии с особенной силой пробуждается мечтательность. Иллюзия – насущный хлеб мечты; отнять у любви иллюзию – все равно что лишить ее пищи. Для возникновения любви необходимо восхищение как душой, так и телом. Кроме того, никогда не следует говорить женщине ничего такого, что ей трудно понять. Она начинает над этим задумываться, и нередко мысли ее принимают дурной оборот. Загадка разрушает цельность мечты. Потрясение, вызванное неосторожно оброненным словом, влечет за собою глубокую трещину в том, что уже срослось. Иногда, неизвестно почему, вероятно под влиянием случайно брошенной фразы, в сердце постепенно водворяется пустота. Любящее существо замечает, что уровень его счастья понизился. Нет ничего страшнее этой медленной утечки чувства сквозь стенки треснувшего сосуда.
К счастью, Дея была вылеплена из другой глины и резко отличалась от прочих женщин. Это была редкая натура. Хрупким было только тело, но не сердце Деи. Основой ее существа было божественное постоянство в любви.
Вся работа мысли, вызванная в ней словами Гуинплена, свелась к тому, что однажды она затеяла с ним такой разговор:
– Быть некрасивым – что это значит? Это значит причинять кому-либо зло. Гуинплен делает только добро, значит он прекрасен.
Затем, все в той же форме вопросов, которая свойственна детям и слепым, она продолжала:
– Видеть? Что значит у вас, зрячих, это слово? Я не вижу, зато я знаю. Оказывается, видеть – значит многое терять.
– Что ты хочешь сказать? – спросил Гуинплен.
Дея ответила:
– Зрение скрывает истину.
– Нет, – возразил Гуинплен.
– Скрывает, раз ты говоришь, что некрасив, – повторила Дея. И после минутного раздумья прибавила: – Обманщик!
Гуинплену оставалось только радоваться: он признался, ему не поверили. Его совесть была спокойна, любовь тоже.
Так дожили они до той поры, когда Дее исполнилось шестнадцать лет; Гуинплену шел двадцать пятый год.
Со дня своей первой встречи они, как принято говорить теперь, «нисколько не продвинулись вперед». Даже пошли назад. Читатель помнит, что они провели свою брачную ночь, когда Дее было девять месяцев, а Гуинплену десять лет. В их любви как бы нашло продолжение это безгрешное детство. Так иногда запоздалый соловей продолжает петь свою ночную песню и после того, как занялась заря.
Их ласки не шли дальше пожатия рук. Изредка Гуинплен слегка прикасался губами к обнаженному плечу Деи. Им достаточно было этого невинного любовного наслаждения.
