«Зеленый ящик», сооруженный по искусным чертежам Урсуса, имел остроумное приспособление: средняя часть левой стенки фургона, между передними и задними колесами, была укреплена на шарнирах и с помощью цепей и блоков опускалась, как подъемный мост. Три подпорки на петлях, приняв вертикальное положение, упирались в землю, как ножки стола, и поддерживали стенку фургона, превращенную в театральные подмостки. Перед зрителями возникала сцена, для которой откинутая стенка служила авансценой. Отверстие это, по словам пуританских проповедников, в ужасе отворачивавшихся от него, напоминало вход в ад. Вероятно, именно за такое неблагочестивое изобретение Солон присудил Фесписа[124] к палочным ударам.
Впрочем, изобретение Фесписа оказалось долговечнее, чем принято думать. Театр-фургон существует и ныне. Именно на таких кочующих подмостках в XVI и в XVII столетиях в Англии ставили баллады и балеты Амнера и Пилкингтона, во Франции – пасторали Жильбера Колена, во Фландрии на ярмарках – двойные хоры Климента, прозванного лжепапой, в Германии – «Адама и Еву» Тейля, в Италии – венецианские интермедии Анимучча и Кафоссиса, сильвы Джезуальдо, принца Венузского, «Сатиры» Лауры Гвидиччони, «Отчаяние Филлена» и «Смерть Уголино» Винченцо Галилея, отца астронома, причем Винченцо Галилей сам пел свои произведения, аккомпанируя себе на виоле да гамба, а также все первые опыты итальянских опер, в которых с 1580 года свободное вдохновение вытесняло мадригальный жанр.
Фургон, окрашенный в цвет надежды и перевозивший Урсуса и Гуинплена со всем их достоянием, с Фиби и Винос, трубившими на козлах, как две вестницы славы, входил в состав великой бродячей актерской семьи: Феспис не отверг бы Урсуса, так же как Конгрив не отверг бы Гуинплена[125].
По приезде в город или деревню Урсус в промежутках между трубными призывами Фиби и Винос давал пояснения к их музыке.
– Это – григорианская симфония! – восклицал он. – Граждане горожане! Григорианские канонические напевы, явившиеся крупным шагом вперед, столкнулись в Италии с амброзианским каноном, а в Испании – с мозарабическим и восторжествовали над ними не без труда.
После этого «Зеленый ящик» останавливался в каком-нибудь месте, облюбованном Урсусом; вечером стенка-авансцена опускалась, театр открывался и представление начиналось.
Декорации «Зеленого ящика» изображали пейзаж, написанный Урсусом, не знавшим живописи, вследствие чего, в случае надобности, пейзаж мог сойти и за подземелье.
Занавес сшит был из квадратных шелковых лоскутьев ярких цветов.
Публика помещалась под открытым небом, располагаясь полукругом перед подмостками, на улице или на площади, под палящим солнцем или под проливным дождем; недаром дождь для тогдашних театров был явлением куда более разорительным, чем для нынешних. Если только была возможность, представления давались во дворах гостиниц, и тогда оказывалось столько ярусов лож, сколько в здании было этажей. В таких случаях театр более походил на закрытое помещение, и публика платила за места дороже.
Урсус принимал участие во всем: в сочинении пьесы, в ее исполнении, в оркестре. Винос играла на деревянных цимбалах, мастерски ударяя по клавишам палочками. а Фиби перебирала струны инструмента, представлявшего собою разновидность гитары. Волк тоже был привлечен к делу. Его окончательно ввели в состав труппы, и при случае он исполнял небольшие роли. Когда Урсус и Гомо появлялись рядом на сцене, Урсус в плотно облегавшей его медвежьей шкуре, а Гомо в своей собственной, волчьей, еще лучше пригнанной к нему, зрители нередко затруднялись определить, кто же из этих двух существ настоящий зверь; это льстило Урсусу.
Пьесы Урсуса были интерлюдиями – этот литературный жанр вышел из моды в наше время. Одна из этих пьес, не дошедшая до нас, называлась
Интерлюдии Урсуса, как видит читатель, носили иногда латинские названия, стихи же написаны были нередко по-испански. Испанские стихи Урсуса были рифмованные, как почти все кастильские сонеты того времени. Публику это не смущало. В ту эпоху испанский язык был довольно распространен, и английские моряки говорили на кастильском наречии не менее свободно, чем римские солдаты на карфагенском. Почитайте Плавта. К тому же в театре, как и во время обедни, латинский язык или какой-нибудь другой, столь же непонятный аудитории, не служил ни для кого камнем преткновения. Чужую речь весело сопровождали знакомыми словами. Это, в частности, способствовало набожности нашей старой галльской Франции. На голос
