Как помнят читатели, Урсус сделал Гуинплена своим учеником. Неизвестные обработали лицо ребенка. Он же обработал его ум и постарался вложить в эту столь удачно сделанную личину возможно больший запас знаний. Как только подросший мальчик показался ему годным для роли комедианта, он вывел его на сцену, то есть на подмостки перед балаганом. Появление Гуинплена произвело необычайное впечатление. Зрители сразу пришли в восторг. Никто не видел ничего похожего на эту поразительную маску смеха. Никто не знал, каким способом было достигнуто это чудо: одни считали смех Гуинплена, заражавший всех окружающих, естественным, другие – искусственным; действительность обрастала догадками, и всюду – на перекрестках дорог, на площадях, на ярмарках, на праздничных гуляньях – толпа стремилась взглянуть на Гуинплена. Благодаря такому «блестящему аттракциону» в тощий кошелек бродячих фигляров полились дождем сначала лиары, затем су и наконец шиллинги. Насытив любопытство публики в одном месте, возок переезжал в другое. Для камня невелик прок – перекатываться с места на место, но домик на колесах от таких странствий богател. И вот, по мере того как шли годы, а Гуинплен, кочевавший из города в город, мужал и становился все безобразнее, пришло наконец предсказанное Урсусом богатство.
– Какую услугу оказали тебе, сынок! – говаривал Урсус.
Это «богатство» позволило Урсусу, руководившему успехами Гуинплена, соорудить такую колымагу, о которой он всегда мечтал, то есть фургон, достаточно просторный, чтобы вместить в себе театр – настоящий театр, сеятель благотворных семян науки и искусства. Сверх того, Урсус получил возможность присоединить к труппе, состоявшей из него, Гомо, Гуинплена и Деи, пару лошадей и двух женщин, исполнявших, как мы уже сказали, роли богинь и обязанности служанок. В те времена для балагана фигляров было полезно иметь мифологическую вывеску.
– Мы – странствующий храм, – говаривал Урсус.
Две цыганки, подобранные философом в пестрой толпе, кочевавшей по городам и местечкам, были молоды и некрасивы; одна, по воле Урсуса, носила имя Фебы, другая – Венеры, или – поскольку необходимо сообразоваться с английским произношением – Фиби и Винос.
Феба стряпала, а Венера убирала храм искусства.
Кроме того, в дни представлений они одевали Дею.
За исключением того времени, когда фигляры, так же как и государи, «показывались народу», Дея, подобно Фиби и Винос, ходила во флорентийской юбке из пестрой набойки и в короткой кофте без рукавов. Урсус и Гуинплен носили мужские безрукавки, кожаные штаны и высокие сапоги, какие носят матросы на военных судах. Гуинплен, кроме того, надевал для работы и во время гимнастических упражнений кожаный нагрудник. Он смотрел за лошадьми. Урсус и Гомо заботились друг о друге.
Дея настолько привыкла к «Зеленому ящику», что расхаживала по нему с уверенностью зрячего человека.
Если бы чей-либо глаз, заинтересовавшись внутренним расположением и устройством этого странствующего дома, заглянул в него, то заметил бы в углу прикрепленную к стене прежнюю повозку Урсуса, вышедшую в отставку, доживавшую свой век на покое и избавленную от необходимости трястись по дорогам, так же как Гомо, который был избавлен теперь от обязанности тащить возок.
Эта развалина, загнанная в самый конец фургона, направо от двери, служила Урсусу и Гуинплену спальней и актерской уборной. В ней помещались теперь два ложа и наискосок от них – кухня.
Даже на корабле трудно было бы встретить более обдуманное и целесообразное устройство, чем в «Зеленом ящике». Все в нем было на своем месте, точно предусмотрено, заранее рассчитано.
Фургон, разгороженный тонкими переборками, состоял из трех отделений, которые сообщались между собою завешенными материей проемами без дверей. Заднее отделение занимали мужчины, переднее – женщины, среднее представляло собой театр. Музыкальные инструменты и все приспособления, необходимые для спектаклей, хранились в кухне. На помосте, под самой крышей, помещались декорации; приподняв трап, устроенный в этом помосте, можно было увидеть лампы, предназначенные для «магических и световых эффектов».
Этими «магическими эффектами» вдохновенно распоряжался Урсус. Он же сочинял пьесы.
Он обладал самыми разнородными талантами. Он показывал удивительные фокусы. Помимо подражания всевозможным голосам, он проделывал самые неожиданные штуки: посредством игры света и тени вызывал внезапное появление на стене огненных цифр и слов – любых, по желанию публики – и исчезновение в полумраке разных фигур; он удивлял зрителей множеством других диковинных вещей, между тем как сам, равнодушный к изъявлениям восторга, казалось, был погружен в глубокое раздумье.
Однажды Гуинплен сказал ему:
– Отец! Вы похожи на волшебника!
Урсус ответил:
– А что же, может быть, я и в самом деле волшебник.
