– Принц Георг получает известную сумму в качестве супруга ее величества, – продолжал лорд Галифакс, – другую – как принц Датский, третью – как герцог Кемберлендский, четвертую – как главный адмирал Англии и Ирландии, но не получает ничего по должности главнокомандующего. Это несправедливо. В интересах английского народа необходимо положить конец такому беспорядку.
Затем лорд Галифакс восхвалил христианскую религию, осудил папизм и подал свой голос за увеличение сумм на содержание принца.
Когда он уселся, снова послышался голос клерка:
– Милорд Кристоф, барон Барнард!
Лорд Барнард, от которого впоследствии произошли герцоги Кливленды, услыхав свое имя, встал и объявил:
– Доволен.
Он не спешил сесть, так как на нем были прекрасные кружевные брыжи и ими стоило щегольнуть. Впрочем, это был вполне достойный джентльмен и храбрый воин.
Пока лорд Барнард опускался на скамью, клерк, до сих пор бегло читавший все знакомые имена, на мгновение запнулся. Он поправил очки и с удвоенным вниманием склонился над книгой, потом, снова подняв голову, провозгласил:
– Милорд Фермен Кленчарли, барон Кленчарли-Генкервилл!
Гуинплен поднялся.
– Недоволен, – сказал он.
Все головы повернулись к нему. Гуинплен стоял во весь рост. Свечи канделябров, горевшие по обеим сторонам трона, ярко освещали его лицо, отчетливо выступившее на фоне полутемной залы, словно маска среди клубов дыма.
Гуинплен сделал над собой то особое усилие, которое, как помнит читатель, было иногда в его власти. Огромным напряжением воли, не меньшим, чем то, которое потребовалось бы для укрощения тигра, ему удалось согнать со своего лица роковой смех. Он не смеялся. Это не могло продлиться долго. Лишь короткое время способны мы противиться тому, что является законом природы или нашей судьбой. Бывает, что море, не желая повиноваться закону тяготения, взвивается смерчем, вздымается горой, но оно скоро возвращается в прежнее состояние. Так было и с Гуинпленом. Сознавая торжественность минуты, он невероятным усилием воли на один миг отразил на своем челе мрачные думы, отогнал свой безмолвный смех, удалил со своего изуродованного лица маску веселости; теперь он был ужасен.
– Что это за человек? – раздался всеобщий крик.
Всех охватило неописуемое волнение.
Густая грива волос, два черных провала под бровями, пристальный взор глубоко запавших глаз, чудовищные черты, искаженные жуткой игрой светотени, произвели ошеломляющее впечатление на лордов. Самое пылкое воображение не могло бы представить себе что-либо подобное. Сколько ни толковали до этого о Гуинплене, лицо его вызвало невольный ужас. Даже подготовленные к тому, что увидят нечто ужасное, были потрясены. Представьте себе вершину горы, где обитают боги, ясный вечер, веселое пиршество, собравшее всех небожителей, и вдруг, словно кровавая луна на горизонте, возникает перед ними исклеванное коршуном лицо Прометея. Олимп, взирающий на грозный Кавказ, – какое зрелище! Старые и молодые лорды, онемев от изумления, смотрели на Гуинплена.
Уважаемый всей палатой старик, перевидавший на своем веку много людей и событий, Томас, граф Уортон, представленный к герцогскому титулу, в ужасе вскочил с места.
– Что это значит? – крикнул он. – Кто впустил этого человека в палату? Выведите его!
И высокомерно обратился к Гуинплену:
– Кто вы? Откуда вы явились?
– Из бездны, – ответил Гуинплен и, скрестив руки на груди, окинул взглядом палату. – Кто я? Я – нищета. Милорды! Вы должны меня выслушать.
Дрожь охватила присутствующих. Воцарилась тишина.
Гуинплен продолжал:
– Милорды! Вы – на вершине. Отлично. Вероятно, у Бога есть на то свои причины. В ваших руках власть и богатство, все радости жизни, для вас всегда сияет солнце, вы пользуетесь неограниченным влиянием, безраздельным счастьем, и вы забыли о других. Пусть так. Но под вами, а может быть, и над вами есть еще кое-кто. Милорды! Я пришел сообщить вам новость: на свете существует род человеческий.
Собравшиеся люди похожи на детей; неожиданное происшествие для них – то же, что для ребенка коробка с сюрпризом: немного страшно и любопытно. Порой кажется, что стоит нажать пружинку – и выскочит чертик. Во Франции эта роль выпала на долю Мирабо, который тоже был безобразен.
Гуинплен чувствовал в эту минуту, что он внутренне растет. Те, к кому обращается оратор, служат для него пьедесталом. Он стоит как бы на возвышении, образованном людскими душами. Он чувствует у себя под ногами трепещущие человеческие сердца. Гуинплен был уже не тем человеком, который прошлой ночью казался почти ничтожным. Дурман, вскруживший ему голову при внезапном подъеме, рассеялся, все прояснилось, и в том, что раньше тешило его тщеславие, Гуинплен видел теперь свое назначение. То, что сперва унизило его, теперь вознесло. В душе вспыхнул ослепительный свет, который рождается чувством долга.
Вокруг Гуинплена раздавались крики:
– Слушайте! Слушайте!
