– Ничего не понимаю. Я круглый идиот. Ведь я же сам видел, как его несли хоронить! Я плачу и смеюсь. Только на это я и способен. Я так же глуп, как если бы сам был влюблен. Да я и правда влюблен. Влюблен в них обоих. Ах, я старый дурак! Не слишком ли много для нее волнений? Как раз то, чего я опасался. Нет, как раз то, чего я желал. Гуинплен, побереги ее! Впрочем, пусть целуются. Мне-то что за дело? Я всего лишь случайный свидетель. Какое странное чувство! Я – паразит, пользующийся чужим счастьем. Я тут ни при чем, а между тем мне кажется, что и я приложил к этому руку. Благословляю вас, дети мои!
В то время как Урсус произносил свой монолог, Гуинплен говорил Дее:
– Ты слишком прекрасна, Дея. Не знаю, где был у меня рассудок в эти дни. Кроме тебя, на земле для меня нет никого. Я снова вижу тебя и не верю своим глазам. На этой шхуне! Но объясни, что с вами произошло? До чего вас довели! Где же «Зеленый ящик»? Вас ограбили, вас изгнали! Какая низость! О, я отомщу за вас! Отомщу за тебя, Дея! Им придется иметь дело со мной. Ведь я пэр Англии.
Последние слова точно обухом по голове ударили Урсуса; он отшатнулся и внимательно посмотрел на Гуинплена.
– Он не умер – это ясно, но не рехнулся ли он?
И недоверчиво насторожился.
Гуинплен продолжал:
– Будь спокойна, Дея. Я подам жалобу в палату лордов.
Урсус еще раз пристально взглянул на него и постучал себя пальцем по лбу.
Потом, очевидно приняв какое-то решение, пробормотал:
– Все равно. Это дела не меняет. Будь сумасшедшим, если тебе так нравится, мой Гуинплен. Это – право каждого из нас. Во всяком случае я счастлив. Но что означает все это?
Судно легко и быстро двигалось вперед; ночь становилась все темнее и темнее; туман, наплывавший с океана благодаря безветрию, поднимался вверх и заволакивал небо, сгущаясь в зените; можно было различить только несколько крупных звезд, но вскоре они исчезли одна за другой, и над головами людей, находившихся на палубе, простерлась сплошная черная пелена спокойного бескрайнего неба. Река становилась все шире, берега ее казались темными узкими полосками, почти сливавшимися с окружающим мраком. Ночь дышала глубоким покоем. Гуинплен присел, держа в объятиях Дею. Они говорили, обменивались восклицаниями, лепетали, шептались. Бессвязный, взволнованный диалог. Как описать тебя, о радость!
– Жизнь моя!
– Небо мое!
– Любовь моя!
– Счастье мое!
– Гуинплен!
– Дея! Я пьян тобою! Дай мне поцеловать твои ноги!
– Так это ты?
– Мне так много надо сказать. Не знаю, с чего начать.
– Поцелуй меня!
– Жена моя!
– Не говори мне, Гуинплен, что я хороша собой. Это ты красавец.
– Я опять нашел тебя, я прижимаю тебя к сердцу. Да, ты моя. Я не грежу наяву. Это ты. Возможно ли? Да. Я снова оживаю. Если бы ты знала, что мне пришлось испытать, Дея!
– Гуинплен!
– Люблю тебя!
А Урсус шептал про себя:
– Я радуюсь, как дедушка.
Гомо вылез из-под возка и, неслышно ступая, переходил от одного к другому; не притязая ни на чье внимание, он лизал наудачу все, что попадалось: грубые сапоги Урсуса, куртку Гуинплена, платье Деи, тюфяк. Это был его волчий способ изъявлять радость.
Миновали Четэм и устье Медуэя. Приближались к морю. Черная гладь реки была так спокойна, что шхуна плавно скользила вниз по течению Темзы; незачем было прибегать к парусам, и матросов не вызывали на палубу. Судохозяин, по-прежнему один у руля, управлял шхуной. Кроме него, на корме не было ни души; на носу фонарь освещал горсточку счастливых людей, неожиданно встретившихся снова и в пучине скорби обретших блаженство.
Вдруг Дея, высвободившись из объятий Гуинплена, привстала. Она прижала руки к сердцу, словно желая сдержать его биение.
– Что со мной? – сказала она. – Мне трудно дышать. Но это ничего. Это от радости. Это хорошо. Я сражена твоим появлением, мой Гуинплен. Сражена внезапным счастьем. Что может быть упоительнее мгновения, когда небо нисходит к нам в сердце? Без тебя я чувствовала, что умираю. Ты возвратил меня к жизни. Точно раздвинулась тяжелая завеса, и я почувствовала, как в грудь мою хлынула жизнь, кипучая жизнь, полная волнений и восторгов. Как необычна жизнь, которую ты пробудил во мне! Она так чудесна, что мне даже больно. Мне кажется, что душа моя становится все шире и ей как будто тесно в теле. Эта полнота жизни, это блаженство охватывает меня всю, пронизывает насквозь. У меня точно выросли крылья – я чувствую, как они трепещут. Мне немного страшно, но я очень счастлива. Ты воскресил меня, Гуинплен.
Она вспыхнула, потом побледнела, затем снова разрумянилась и вдруг упала.
– Увы! – сказал Урсус. – Ты убил ее!
Гуинплен простер руки к Дее. Какое страшное потрясение – переход от высочайшего блаженства к глубочайшему отчаянию! Гуинплен тоже упал бы, если бы ему не нужно было поддерживать ее.
– Дея! – воскликнул он, задрожав. – Что с тобой?
– Ничего, – ответила она. – Я люблю тебя.
Она безжизненно лежала у него в объятиях. Руки ее беспомощно повисли.
Гуинплен и Урсус уложили ее на тюфяк.
– Мне трудно дышать лежа, – слабым голосом прошептала она.
Они посадили ее.
