– Отец! – продолжал голос. – Вы понимаете – все кончено для меня с тех пор, как Гуинплена нет. Если бы я и хотела, я не могла бы здесь остаться: без воздуха нечем дышать. Не надо требовать невозможного. Когда со мною был Гуинплен, я жила – все было так просто! Теперь Гуинплена нет, и я умираю. Либо он должен вернуться, либо я должна умереть. Но так как возвратиться он не может, ухожу я. Как хорошо умереть! И совсем не страшно. Отец! То, что гаснет здесь, вновь зажигается там. Когда живешь, постоянно чувствуешь, что от боли сжимается сердце. Нельзя же страдать вечно. И вот люди уходят, как вы говорите, к звездам, там сочетаются браком, не расстаются никогда и любят, любят друг друга, – это и есть Царство Небесное.
– Не волнуйся! – сказал Урсус.
Голос продолжал:
– В прошлом году, весной, мы были вместе, были счастливы, не то что теперь. Я уж не помню где, в каком-то маленьком городке; там шелестели деревья, я слышала пение малиновок. Потом мы приехали в Лондон, и все переменилось. Я никого не упрекаю. Когда люди перебираются на новое место, они не знают, что там с ними случится. Помните, отец, однажды вечером в большой ложе сидела женщина, которую вы назвали герцогиней? Мне стало грустно. Я думаю, лучше избегать больших городов. Но Гуинплен поступил хорошо. Теперь моя очередь. Вы сами мне рассказали обо всем; я была совсем малюткой, когда моя мать умерла, я ночью лежала на земле и снег падал на меня, а Гуинплен тогда тоже был ребенком и тоже один на свете; он подобрал меня, и только потому я осталась жива; не удивляйтесь же, если сегодня я покину вас и уйду в могилу, чтобы узнать, там ли Гуинплен. Ведь единственное, что у нас есть, пока мы живы, – это сердце, а когда жизнь кончится – душа. Отец! Вы понимаете, о чем я говорю. Что это движется? Мне кажется, будто наш дом едет. Однако я не слышу стука колес.
После передышки голос Деи заговорил снова:
– Я путаю вчерашний и нынешний день. Я не жалуюсь. Я не знаю, что произошло, но чувствую какую-то перемену.
Слова эти были произнесены с кроткой, но безутешной грустью; до Гуинплена донесся слабый вздох.
– Я должна уйти, если только он не вернется.
– Не верю я в выходцев с того света, – буркнул Урсус. – Это судно. Ты спрашиваешь, почему движется дом? Потому что мы плывем на шхуне. Успокойся. Тебе вредно много говорить. Если ты хоть немного любишь меня, дочурка, не волнуйся, не доводи себя до горячки. Я стар и не перенесу твоей болезни. Пожалей меня, не хворай.
Снова зазвучал голос Деи:
– Зачем искать на земле то, что можно найти только на небе?
Урсус возразил, пытаясь придать своему голосу повелительный тон:
– Успокойся! Иногда ты совсем ничего не соображаешь. Ты должна лежать смирно. В конце концов, тебе незачем знать, что такое полая вена. Если ты успокоишься, я тоже буду спокоен. Дитя мое! Подумай немного и обо мне. Он тебя подобрал, но я тебя приютил. Ты себе вредишь. Это плохо. Ты должна успокоиться и заснуть. Все будет хорошо. Даю тебе честное слово, все будет хорошо. Погода отличная. Как будто нарочно установилась для нас. Завтра мы будем в Роттердаме, это город в Голландии, у самого устья Мааса.
– Отец! – произнес голос. – Когда с детства привыкаешь быть вместе, нельзя расставаться, лучше умереть – другого выхода нет. Я очень люблю вас, но чувствую, что я уже не с вами, хотя еще и не с ним.
– Ну, попробуй опять заснуть!
– Мне еще предстоит спать долгим, долгим сном.
Голосом, дрожащим от волнения, Урсус возразил:
– Говорят тебе, мы едем в Голландию, в город Роттердам!
– Отец! – продолжал голос. – Я вовсе не больна; если это вас тревожит, вы можете не волноваться, лихорадки у меня нет, мне только немного жарко, вот и все.
– У самого устья Мааса, – пробормотал Урсус.
– Мне хорошо, отец, но я чувствую, что умираю.
– Как тебе не стыдно говорить такую чушь! – проворчал Урсус. – Господи! Только бы ничто не взволновало ее!
Наступило молчание.
– Что ты делаешь? Зачем встаешь? Лежи, умоляю тебя!
Гуинплен вздрогнул и выглянул из-за повозки.
Он увидел Дею. Она стояла на тюфяке, выпрямившись во весь рост. На ней было длинное белое платье, наглухо застегнутое, позволявшее видеть только верхнюю часть плеч и нежную шею. Рукава спускались ниже локтей, складки платья скрывали ступни. На кистях рук выступала сеть голубых жилок, вздувшихся от лихорадки. Девушка не шаталась, но вся дрожала и клонилась, как тростник. Фонарь освещал ее снизу. Лицо было невыразимо прекрасно. Распущенные волосы ниспадали на плечи. Ни одна слезинка не скатилась по щекам. Глаза горели мрачным огнем. Она была бледна той бледностью, которая является как бы отражением божественной жизни на человеческом лице. Ее тонкий, хрупкий стан точно слился с одеждой. Вся она трепетала, словно пламя на ветру. В то же время чувствовалось, что она уже становится тенью. Широко раскрытые глаза ярко сверкали. Она казалась бесплотным призраком, душой, воспрянувшей в лучах зари.
Урсус, стоявший к Гуинплену спиною, в испуге всплеснул руками:
