– Дать тебе подушку? – спросил Урсус.
– Зачем? Ведь у меня есть Гуинплен, – ответила она и прислонилась головой к плечу Гуинплена; Гуинплен поддерживал ее; в глазах его отражались отчаяние и растерянность.
– Ах, как мне хорошо! – сказала она.
Урсус, взяв ее руку, считал пульс. Он не качал головой, не говорил ни слова; о том, что он думал, можно было догадаться лишь по быстрым движениям его век, судорожно мигавших, словно для того, чтобы удержать готовые политься слезы.
– Что с нею? – спросил Гуинплен.
Урсус приложил ухо к левому боку Деи.
Гуинплен нетерпеливо повторил свой вопрос, с трепетом ожидая ответа.
Урсус посмотрел на Гуинплена, потом на Дею. Он был мертвенно-бледен.
– Мы, должно быть, находимся на высоте Кентербери, – сказал он. – Расстояние отсюда до Гревсенда не очень велико. Тихая погода продержится всю ночь. На море нам нечего бояться нападения, потому что весь военный флот крейсирует у берегов Испании. Наш переезд совершится благополучно.
Дея, бессильно склонясь и все бледнея, судорожно мяла в руках складки своего платья. Погруженная в раздумье, не передаваемое никакими словами, она глубоко вздохнула:
– Я понимаю, что со мной. Я умираю.
Гуинплен в ужасе вскочил. Урсус подхватил Дею.
– Умираешь? Ты умираешь? Не может этого быть! Ты не можешь умереть. Умереть теперь? Умереть сейчас? Но это невозможно. Бог не так жесток. Возвратить тебя для того, чтобы в ту же минуту отнять? Нет, так не бывает. Ведь это значило бы, что Бог хочет, чтобы мы усомнились в Нем. Это значило бы, что все, все обман: и земля, и небо, и сердце, и любовь, и звезды. Ведь это значило бы, что Бог – предатель, а человек – обманутый глупец… Ведь это значило бы, что нельзя ни во что верить, что надо проклясть весь мир, что существует только небытие. Ты сама не знаешь, что говоришь, Дея. Ты будешь жить! Я требую, чтобы ты жила. Ты должна мне повиноваться. Я твой муж и господин. Я запрещаю тебе покидать меня. О небо! О несчастные люди! Нет, это невозможно. И я останусь на земле один, без тебя? Да это было бы так чудовищно, что померкло бы солнце! Дея, Дея, приди в себя! Это у тебя ненадолго, это сейчас пройдет. У человека бывает иногда такой озноб, а потом он забывает о нем. Мне нужно, мне необходимо, чтобы ты была здорова и больше не страдала. Ты хочешь умереть! Что я тебе сделал? При одной мысли об этом я теряю рассудок. Мы принадлежим друг другу. Мы любим друг друга. У тебя нет причин уходить. Это было бы несправедливо. Разве я совершил преступление? Ведь ты же простила меня. Ты ведь не хочешь, чтобы я впал в отчаяние, чтобы я стал злодеем, безумцем, осужденным на вечную муку! Дея, прошу тебя, заклинаю, умоляю, не умирай!
Судорожно схватив себя за волосы, в смертельном ужасе, задыхаясь от слез, он бросился к ее ногам.
– Мой Гуинплен, – сказала Дея, – я в этом не виновата.
На губах у нее выступила розовая пена; Урсус вытер пену краем ее одежды; Гуинплен, лежавший ничком, не замечал ничего. Он обнимал ее ноги и бессвязно молил:
– Говорю тебе, я не хочу! Я не перенесу твоей смерти. Умрем, но вместе. Только вместе. Чтобы ты умерла, Дея? Я никогда на это не соглашусь! Божество мое! Любовь моя! Пойми же, я здесь. Клянусь тебе, ты будешь жить! Умереть? Ты, значит, не представляешь себе, что будет со мною после твоей смерти. Если бы ты знала, как ты мне нужна, ты бы поняла, что это невозможно, Дея! Ведь, кроме тебя, у меня никого нет. Со мною случилось нечто необычайное. Представь себе, я пережил за несколько часов целую жизнь. Я убедился в том, что на свете нет ровно ничего. Существуешь только ты, ты одна. Если не будет тебя, мир потеряет всякий смысл. Сжалься надо мной! Живи, если ты любишь меня. Я нашел тебя вновь не для того, чтобы сейчас же утратить. Погоди немного. Нельзя же уходить, едва успев свидеться. Успокойся! О господи, как я страдаю! Ты ведь не сердишься на меня, правда? Ты ведь понимаешь, что я не мог поступить иначе, за мной пришел жезлоносец. Вот увидишь, еще немного – и тебе станет легче дышать. Дея! Уже все прошло. Мы будем счастливы. Не повергай меня в отчаяние! Дея! Ведь я не сделал тебе ничего дурного.
Слова эти он не выговорил, а прорыдал. В них чувствовались и скорбь и возмущение. Из груди Гуинплена вырывались жалобные стоны, которые привлекли бы голубку, и дикие вопли, способные устрашить льва.
Голосом все менее и менее внятным, прерывающимся почти на каждом слове, Дея ответила:
