– Дочурка моя! Ах, господи, у нее начинается бред! Вот чего я боялся. Малейшее потрясение может ее убить или свести с ума. Смерть или безумие. Какой ужас! Что делать, боже мой! Ложись, доченька!
Но Дея снова заговорила. Ее голос был еле слышен, как будто некое облако уже отделяло ее от земли.
– Отец! Вы ошибаетесь. Это не бред. Я прекрасно понимаю все, что вы говорите. Вы говорите, что собралось много народу, что публика ждет и мне надо играть сегодня вечером; я согласна, видите, я в полном сознании, но не знаю, как это сделать; ведь я умерла, и Гуинплен умер. Но все равно – я иду. Я готова играть. Вот я, но Гуинплена нет.
– Детка моя! – повторил Урсус. – Послушайся меня. Ляг опять в постель.
– Его больше нет! Его больше нет. О, как темно!
– Темно, – пробормотал Урсус. – Впервые в жизни произносит она это слово.
Гуинплен бесшумно проскользнул в возок, снял с гвоздя свой костюм фигляра и нагрудник, надел их и вышел на палубу, скрытый от взоров балаганом, снастями и мачтой.
Дея продолжала что-то лепетать, едва шевеля губами; понемногу ее лепет перешел в мелодию. Она напевала, порой умолкая и забываясь в бреду, таинственный призыв, с которым столько раз обращалась к Гуинплену в «Побежденном хаосе». Ее пение звучало неясно и было не громче жужжанья пчелы:
Она перебила себя:
– Нет, это неправда, я не умерла. Что это я говорю? Увы! Я жива, а он умер. Я внизу, а он наверху. Он ушел, а я осталась. Я не слышу ни его голоса, ни его шагов. Бог ненадолго дал нам рай на земле, а потом отнял. Гуинплен! Все кончено. Я никогда больше не коснусь его рукой. Никогда. А его голос! Я больше не услышу его голоса.
И она запела:
Она простерла руку, ища опоры в бесконечности.
Гуинплен выступил из темноты и, очутившись рядом с остолбеневшим от ужаса Урсусом, опустился перед нею на колени.
– Никогда! – говорила Дея. – Никогда я не услышу его!
И опять запела в полузабытьи:
И тут она услыхала голос любимого, отвечавший ей:
В ту же минуту Дея почувствовала под своей рукой голову Гуинплена. Из груди ее вырвался крик, звучавший невыразимой нежностью:
– Гуинплен!
Ее бледное лицо озарилось как бы звездным светом, и она пошатнулась.
Гуинплен подхватил ее на руки.
– Жив! – вскрикнул Урсус.
Дея повторила:
– Гуинплен!
Прижавшись головой к щеке Гуинплена, она прошептала:
– Ты спустился обратно с неба. Благодарю тебя.
Сидя на коленях у Гуинплена, сжимавшего ее в объятиях, она обратила к нему свое кроткое лицо и устремила на него слепые, но лучезарные глаза, словно могла видеть его.
– Это ты! – промолвила она.
Гуинплен осыпал поцелуями ее платье. Бывают речи, в которых слова, стоны и рыдания составляют неразрывное целое. В них слиты воедино и выражаются одновременно восторг и скорбь. Они не имеют смысла и вместе с тем говорят все.
– Да, я! Это я! Я, Гуинплен! А ты – моя душа, слышишь? Это я, дитя мое, моя супруга, моя звезда, мое дыхание! Ты – моя вечность! Это я. Я здесь, я держу тебя в объятиях. Я жив! Я твой! Подумать только, что я хотел покончить с собой! Еще мгновенье и, не будь Гомо… Я расскажу тебе об этом после. Как близко соприкасается радость с отчаянием! Будем жить, Дея! Дея, прости меня! Да, я твой навсегда! Ты права: дотронься до моего лба, убедись, что это я. Если бы ты только знала! Но теперь уже ничто не в силах нас разлучить. Я вышел из преисподней и возношусь на небо. Ты говоришь, что я спустился с неба, – нет, я подымаюсь туда. Вот я опять с тобою. Навеки, слышишь ли? Вместе! Мы вместе! Кто бы мог подумать? Мы снова нашли друг друга. Все дурное кончилось. Впереди нас ждет блаженство. Мы опять заживем счастливо и запрем двери нашего рая так плотно, что никакому горю уже не удастся к нам проникнуть. Я расскажу тебе все. Ты удивишься. Судно отошло от берега. Теперь никто его не задержит. Мы в пути, и мы свободны. Мы едем в Голландию, там мы обвенчаемся; я не боюсь, я добуду средства к жизни, – кто может мне помешать? Нам ничто больше не угрожает. Я обожаю тебя.
– Умерь свой пыл! – буркнул Урсус.
Дея, замирая от блаженства, трепетной рукой провела по лицу Гуинплена. Он услышал, как она прошептала:
– Такое лицо должно быть у Бога.
Затем дотронулась до его одежды.
– Нагрудник, – сказала она. – Его куртка. Ничего не изменилось. Все как прежде.
Урсус, ошеломленный, вне себя от радости, смеясь и обливаясь слезами, смотрел на них и разговаривал сам с собой:
