– Ночь взяла на себя труд умертвить эту женщину, – сказал он.
Когда он снова поднял голову, его взгляд упал на лицо мальчика, который прислушивался к его словам.
– Ты чего смеешься? – резко спросил Урсус.
– Я не смеюсь, – ответил мальчик.
Урсус вздрогнул и, пристально посмотрев на него, сказал:
– В таком случае ты ужасен.
Ночью в лачуге было так темно, что Урсус не разглядел лица мальчика. Теперь, при дневном свете, он увидел его впервые.
Положив руки на плечи ребенка, он все внимательнее всматривался в его черты и наконец крикнул:
– Да перестань же смеяться!
– Я не смеюсь! – сказал мальчик.
По телу Урсуса пробежала дрожь.
– Говорят тебе, ты смеешься!
Яростно тряся ребенка, не то в порыве гнева, не то в порыве жалости, он накинулся на него:
– Кто же так над тобою поработал?
– Я не понимаю, о чем вы говорите, – ответил ребенок.
Урсус продолжал допытываться:
– С каких это пор ты так смеешься?
– Я всегда был такой, – ответил мальчик.
Урсус повернулся лицом к сундуку и произнес вполголоса:
– Я думал, что этого уже не делают.
Осторожно, чтобы не разбудить спящей малютки, он вытащил у нее из-под головки книгу, которая служила ей подушкой.
– Посмотрим, что говорится на этот счет у Конквеста, – пробормотал он.
Это был толстый фолиант в мягком пергаментном переплете. Урсус полистал большим пальцем трактат, отыскивая нужную страницу, разложил книгу на печке, прочел:
А затем продолжал:
Он водворил книгу на полку, бормоча себе под нос:
– Случай, в смысл которого было бы вредно углубляться. Останемся на поверхности явления. Смейся, малыш!
Девочка проснулась. Ее утренним приветствием был крик.
– Ну, кормилица, дай-ка ей грудь, – сказал Урсус.
Малютка приподнялась на своем ложе. Урсус достал с печки пузырек и сунул его в рот девочки.
В эту минуту взошло солнце. Алые его лучи, проникнув в окно, ударили прямо в лицо малютки, повернувшейся в ту сторону. В глазах ее, как в двух зеркалах, отразился пурпурный диск светила. Зрачки не сократились, и веки не дрогнули.
– Что это? – вскричал Урсус. – Она слепа!
В те времена жил человек, представлявший собою осколок прошлого.
Этим осколком был лорд Линней Кленчарли.
Барон Линней Кленчарли, современник Кромвеля[67], был одним из тех, спешим прибавить – немногочисленных, пэров Англии, которые в свое время признали республику. Это признание имело свои причины и в конце концов вполне объяснимо, поскольку республика на короткое время восторжествовала. Не было ничего удивительного в том, что лорд Кленчарли пребывал в партии республиканцев, пока республика была победительницей. Но лорд Кленчарли продолжал оставаться республиканцем и после того, как окончилась революция и пал парламентский режим. Высокородному патрицию нетрудно было бы снова войти в восстановленную палату лордов, ибо при Реставрации монархи охотно принимают раскаявшихся, и Карл II[68] был милостив к тем, кто возвращался к нему. Однако лорд Кленчарли не понял, чего требовали от него события. И в то время, как в Англии радостными криками встречали короля, вновь вступавшего во владение страной, в то время как верноподданные единодушно приветствовали монархию и династия восстанавливалась среди всеобщего торжественного отречения от прошлого, в то время, как прошлое становилось будущим, а будущее – прошлым, лорд Кленчарли не пожелал покориться. Он не захотел видеть этого ликования и добровольно покинул родину. Он мог стать пэром, а предпочел стать изгнанником. Прошли годы, и он состарился, храня верность мертвой республике. Такое ребячество сделало его всеобщим посмешищем.
