Он удалился в Швейцарию. Он поселился в высоком полуразвалившемся доме на берегу Женевского озера. Он выбрал себе жилище в самом глухом месте побережья – между Шильоном, где был заточен Бонивар, и Веве, где похоронен Ладлоу[69]. Его окружали овеваемые ветрами и одетые тучами суровые, сумрачные Альпы; он жил здесь, затерянный, в глубокой тени, отбрасываемой горами. Его редко встречали прохожие. Этот человек оказался вне своей страны, почти вне своей эпохи. В то время каждый, кто следил за событиями, кто разбирался в них, понимал, что всякое сопротивление установившемуся порядку не имеет оправдания. Англия была счастлива; Реставрация – своего рода примирение супругов; король и нация возвратились на свое брачное ложе; можно ли представить себе что-либо более приятное и радостное? Великобритания сияла от счастья; иметь короля – это уже много, а тем более такого очаровательного короля. Карл II был любезен; он умел и пожить в свое удовольствие, и управлять государством, напоминая своим величием Людовика XIV. Это был джентльмен и дворянин; подданные восхищались им; он вел войну с Ганновером и, конечно, хорошо знал зачем, хотя только он один это и знал; он продал Дюнкерк Франции, то есть совершил акт огромной политической важности. У демократически настроенных пэров, про которых Чемберлен сказал: «Проклятая республика заразила своим тлетворным дыханием даже некоторых аристократов», хватило здравого смысла примениться к обстоятельствам, не отстать от времени и занять подобающее им место в палате лордов; для этого достаточно было принести присягу королю.
Когда люди думали обо всем этом – о прекрасном царствовании, о превосходном короле, об августейших принцах, возвращенных народу божественным милосердием; о том, что такие значительные люди, как Монк[70] и позднее Джеффрис, примирились с троном и были справедливо вознаграждены за верность и усердие почетнейшими должностями и доходнейшими местами; о том, что от одного лорда Кленчарли зависело – и он об этом знал – торжественно разделить с ними все эти почести; о том, что Англия, благодаря своему королю, процветает, что в Лондоне одно празднество сменяется другим, что все кругом богатеют и преисполнены восторга, что королевский двор галантен, весел и пышен, и в их памяти возникал образ изгнанника, прозябающего вдали от всего этого великолепия, старика в одежде простолюдина, бледного, согбенного, вероятно уже близкого к могиле, который стоит в эту минуту над озером в печальном полумраке, не замечая холода и ветра, или шагает по берегу без цели с развевающимися на ветру седыми волосами, устремив взор в одну точку, молчаливый, одинокий, погруженный в свои думы, – им трудно было удержаться от улыбки.
Этот старик был олицетворением безумия.
Улыбка, появлявшаяся у людей при мысли о том, чем мог быть лорд Кленчарли и чем он стал, была, конечно, проявлением снисходительности. Одни смеялись открыто. Другие негодовали.
Понятно, что людей положительных коробила такая вызывающая отчужденность.
Вину лорда Кленчарли смягчало только то, что он никогда не блистал умом. Таково было общее мнение.
Неприятно видеть людей упорствующих. Подражатели Регула не пользуются симпатией, общественное мнение относится к ним с иронией. Подобное упрямство походит на упрек, и здравомыслящие люди правы, когда смеются над этим.
В конце концов, разве такое упорство, такая непреклонность – добродетель? Разве в чрезмерном подчеркивании своей самоотверженности и честности нет большой доли тщеславия? Это просто-напросто рисовка. К чему такие крайности, как добровольное одиночество и изгнание? Ничего не преувеличивать – вот правило мудреца. Можете возражать, осуждать, если вам угодно, но делайте это благопристойно и не переставая возглашать: «Да здравствует король!» Подлинная добродетель – это рассудительность. То, что падает, должно было упасть, то, что преуспевает, должно было преуспеть. У Провидения свои цели: оно награждает достойных. Можете ли вы быть судьей лучшим, чем оно? Когда обстоятельства определились, когда один режим сменил другой, когда самим успехом установлено, где правда и где ложь, где поражение, а где торжество, – нет места сомнению, порядочный человек присоединяется к той стороне, которая одержала верх, и, будь это даже выгодно ему и его родне, он, конечно, вовсе не из этих соображений, а исключительно во имя общественного блага предоставляет себя в распоряжение победителя.
