Желание вернуть себе состояние былой безмятежности привело их в глубину парка, в уютное кафе, окружённое старыми каштанами. Заломов взял в буфете два стакана Цинандали и плитку шоколада. Они пили вино и молчали, обратив насторожённые лица в сторону моря. Что-то менялось в природе. Ветра не было, умолкли цикады, но всё громче и глубже дышало море. Забавно, но Заломов не мог отделаться от нелепой мысли, что рядом с ним лежит колоссальных размеров живое существо. Сейчас оно спит, досматривая свои сны, но скоро гигантский зверь проснётся, и тогда лучше быть от него подальше.
Через полчаса они уже стояли на причале и, опершись на поручни, смотрели на легионы крупных медуз, плывущих строго на юг в бледно-зелёной толще воды. Матовые, голубоватые купола с фиолетовой каймой по краю медленно и ритмично сжимались и разжимались.
Заломова снова потянуло поразмышлять:
– Откуда пришли и куда направляются эти прекрасные полупрозрачные создания? – Как и мы, из ниоткуда в никуда! Кому они нужны? – Как и мы, никому! Как странно, никому не нужны миллиарды красивейших существ! А впрочем, какое дело медузам до нас и до того, соответствует ли их внешний вид нашим представлениям о прекрасном? Хотя, скорее всего, секрет красоты этих примитивных тварей кроется в поразительной симметрии их строения, в их ярко выраженной геометричности.
К причалу подошёл небольшой теплоходик, подняв много шума и суеты, но ничто не изменилось в поведении медуз.
– Мы можем рубить их хрустальную плоть лопастями корабельных винтов, губить сетями, травить, сливая в море свои отбросы, – но что бы мы ни делали, они не ощутят нашего присутствия. Эти холодные и прекрасные обитатели морей могут показаться нам надменными, но они едва ли нас видят, несмотря на многочисленные фиолетовые глазочки, размещённые вдоль краёв их полупрозрачных куполов. Впервые взглянули такие глазочки на мир во времена, когда на планете не было ни рыб, ни крабов, ни морских ежей, ни даже ракушек. Вода тех дней, как и изначальная влага первого дня Творения, «была безвидна и пуста», и лишь прекрасные парашютики первомедуз парили в безднах кембрийских морей.
Поток этих выспренных мыслей был прерван громким объявлением с пришвартовавшегося морского трамвайчика. «Товарищи отдихающие, кто хочет совершить поездку в город-курорт Пицюнда, так пусть заходит на борт нащего теплохода «Кипарыс»». – «Пошли», – решительно заявила Анна и направилась к сходням. – «Пицюнда так Пицюнда», – согласился Заломов.
На палубе было человек пятнадцать, не больше. Заработали моторы, судно отошло от причала и медленно двинулось вдоль берега, давая возможность пассажирам полюбоваться потрясающим видом курорта со стороны моря.
– Послушай, Анна, а это не Альбина? – Заломов, указал на изящную женскую фигурку на набережной возле старинного маяка.
– Может быть, и она, а что нам до неё? – с явным раздражением отозвалась Анна. Она хотела добавить что-то более резкое, но промолчала, захваченная потоком неприятных мыслей: «Почему в последнее время я недовольна Владом? Почему меня раздражает, когда он ко многим бытовым вещам подходит как к объектам научного анализа? Странно, ведь я тоже люблю науку. И я считаю её главным достижением человечества. Но можно ли допускать науку в мир чувств и морали? Особенно меня возмущает, когда он бесцеремонно и насмешливо вторгается в область веры, которая так важна, так свята для многих прекрасных людей. И тогда нередко я испытываю трудно выразимое смешанное чувство страха и вины, будто вижу безрассудного юнца, делающего ради меня стойку на руках на краю крыши восьмиэтажки. Тогда мне хочется не слышать его слов, не вникать в его аргументы, а главное, быть от него подальше, чтобы незримому Наблюдателю не показалось, что я заодно с этим безумцем. И наконец, где гарантия, что Влад не ошибается в своём абсолютном безверии?»
От многих умных и образованных женщин (и не только женщин) Анна слышала, что существование Бога нельзя опровергнуть никакими рассуждениями, а поэтому целесообразно и даже необходимо вести себя так, словно тот незримый Наблюдатель
