— Они говорят, что мне нельзя возвращаться на ферму, что нужно отправить меня в дом отдыха — так они это называют. Но я хочу домой.
— Пусть болтают…
— Они говорят, что у меня снова может случиться приступ, я стану для тебя обузой.
— Это касается только нас с тобой.
Теперь казалось, будто Сара отчаялась.
— Пообещай мне, что этого не случится.
— Этого не случится.
— Вот сейчас я тебе верю.
Когда Гарри осматривал чердак, фонарь начал помигивать. Стоило все предусмотреть на случай отключения электричества и съездить в деревню за батарейками. К испытанию непроглядной темнотой он еще не был готов.
София удивилась, увидев его в магазине. Она отметила, как он изменился: перестал бриться, а всего за несколько дней под редкой щетиной наметились впалые щеки. Гарри купил батарейки и две упаковки свечей.
— Нет света?
— Это так, на всякий случай.
— Вы правы, зимой тут часто вырубает электричество.
— Никто из местных не терял собаку?
— Нет, а что?
— Вчера одна забрела ко мне во двор. Я подумал, что это питомец одного из соседей…
— Каких еще соседей? — резко переспросила девушка.
— Из фермы напротив, я попытался отвести собаку туда.
— Вы поднялись на самый верх?
— Нет, пес и не подумал следовать за мной. Может, вы там кого-нибудь знаете?
— Нет, никого.
— А я думал, что в деревнях все друг друга знают.
Девушка нервно сложила покупки в бумажный пакет.
— Вам что-то еще нужно? — Вопрос прозвучал, словно резко захлопнувшаяся решетка.
— Нет, это все.
— Если вам вдруг хочется кофе, то кофеварка сегодня сломалась.
Гарри оплатил покупки, не сводя глаз с Софии.
— Мне показалось, будто по дороге пес испугался.
Девушка протянула ему пакет.
— Надо почаще прислушиваться к животным, — ответила она бесцветным голосом.
Гарри отправился домой. Решетка радиатора рассеивала густеющие обрывки тумана. Всю дорогу до Лё-Белье он прокручивал в голове слова девушки, вспоминал ее неловкость при упоминании соседей. Настаивать было бесполезно — он бы только спугнул Софию.
Оказавшись во дворе, Гарри увидел сидящего под дверью пса. Писатель припарковался у амбара, а когда вернулся, собака не сдвинулась с места. С хвоста и по обе стороны головы свисали сосульки. На этот раз Гарри впустил пса в дом. Долго уговаривать не пришлось: тот сразу улегся у печи, словно у себя дома.
Все следующие дни туман набирал силу. Округа замерла, и даже снег отказывался падать. Пространство наполнялось лишь двумя состояниями воды: твердым и газообразным. Время парило, застревало, тяжелело, а не просто бежало от события к событию по циферблату. Теперь, глядя на все это осязаемое единение, Гарри чувствовал себя менее подавленным: не то чтобы он влился в эту атмосферу, просто исходящая оттуда сила будила в нем тихое возмущение против существования, которое он сам считал предначертанным. «Здесь время, — думал он, — словно костная мука в песочных часах, и ни у кого духу не хватит их перевернуть: рука сама отдергивается, остается лишь наблюдать за стеклом».
Пес больше не убегал из теплого дома. Он следовал повсюду за Гарри, будто верная тень, позволяя себе лишь минимум свободы на улице, чтобы размять лапы. В остальные часы пес спал на коврике у печи. Иногда подскакивал и долго рассматривал дверь, словно пытался разгадать затейливые рисунки на дереве. Поначалу Гарри думал отвезти его в ближайший питомник, но быстро отказался от этой затеи. Пес стал ему другом и, казалось, был счастлив здесь. Из суеверности, из страха, что он уйдет, Гарри не решался дать ему кличку.
Так, запершись в тишине, они проводили долгие дни. Иногда, когда снаружи доносился какой-то шум, Гарри отрывал глаза от крестьянской библии, а пес поднимал голову. Казалось, будто сам дом пытается размять затекшие конечности, изъясняется на собственном языке, по-своему трактует голоса и звуки, брошенные жильцами среди этих стен, мебели и настила. Возможно, дом не только говорит, но и пишет — все эти трещины, словно морщины на лице, являются на самом деле знаками, именно так он рассказывает свою историю. Но не нужно торопиться. Надо терпеливо учить этот язык. Понять, как прикасаться, дышать, смотреть и слушать. Гарри чувствовал, будто дом питается и его присутствием тоже — и лишь поэтому терпит нового обитателя. Может, от одиночества Гарри просто теряет рассудок. А может, условные стены его разума постепенно разъедаются, туман смазывает какие-то шестеренки и они начинают крутиться. А может, слова просто висят в дымке и надо лишь подождать, чтобы они выстроились в предложения. В ясном небе нет никакой загадки, оно радует лишь тех, кто мечтает об отдыхе. А может, этот наделенный собственной памятью дом с его собакой и непогодой, что стучится снаружи, проникает сквозь стены, стал сценой, на которой разыгрывается представление. А может, писатель оказался в самом подходящем месте и не нужно сопротивляться: ведь за чужака его тут принимают только здешние жители.
